Чтение онлайн

К концу трапезы игумен Серапион несколько раз пытался что-то сообщить Василию Ивановичу и наконец все же смущенно проговорил:

– Прости, государь. Днесь после ранней обедни глядел аз со старцами в ризнице пелену одну велелепную, руками самой государыни шитую, и со смущением прочли мы узорные буквы с цветами и листьями жемчужными: «Се дар преподобному чудотворцу Сергию от царевны цареградской Софьи».

– Что же, отче, смутило тобя и старцев? – спросил Василий Иванович.

– То, государь, что Софья Фоминична уж более тридцати лет супруга государя всея Руси, пошто же ей доныне зваться царевной цареградской?

Василий Иванович задумался и молча ел оладьи, потом лукаво улыбнулся и сказал:

– А ты, отче, пелену-то сию во храме не вешай до времени, а схорони ото всех в ризнице. [171]

Неожиданно в сенях грузно затопали люди и раздались грубые выкрики и ругательства. Вслед за тем резко распахнулась дверь, ударившись ручкой о стенку, и в трапезную ввалились мужики, толкая впереди себя бледного отца келаря в изорванной рясе и с окровавленным лицом.

– Иди, иди, жеребячье отродье, к отцу игумену на расправу.

Василий Иванович сначала испугался, но быстро оправился, когда игумен крикнул в толпу:

– Пошто разбойничаете пред лицом великого князя Василья Иваныча, соправителя самого государя?

Толпа обомлела от неожиданности, и стоявшие впереди мужики бухнулись на колени.

– Прости, государь, невегласье наше, – загалдели они вразброд. – Прими челобитье на монахов и попов… Житья от них нам нет…

– Земли наши своевольно пашут…

– Пчелиные борти грабят, мед и воск отымают…

– А нам самим ныне сребрецо-то дозарезу надоть: оброки волостели берут ныне токмо серебром…

– Государь, скажи батюшке своему, – заговорил худой высокий старик с длинной белой бородой, – мужику, бают, податься некуда. Не токмо из карманов – из самого рта кусок вырывают. Грабят нас вотчинники, особливо монахи, а от старых хозяев после новых судебных грамот и уйти никуды нельзя. Словно мух нас пауки всякие в тенета запутали разными поручными грамотами, пожилым да прочими…

Отирая разорванными рукавами рясы окровавленное лицо, со злобой заговорил келарь:

– Челом тобе бью, государь. Донеси государю-батюшке про разбой такой. Пахали мы свои монастырские пустоши, как отец игумен приказал. Вдруг налетели сии разбойники и кольями пахарей наших разогнали и избили, многим ребра переломили и главы поразбивали, а мне последние зубы выбили. А пошто? У нас искони грамоты на сии пустоши есть, задушные грамоты… Челом бьем, доложи своему государю-батюшке, попечалуйся за нас.

– А ты, княже, за нас заступись, – перебил пожилой мужик. – Была у нас одна отдушина, Юрьев день, да из той ныне никуды не вылезешь. Скажи о сем государю-батюшке. А грамотам, которыми монастырь заслоняется, не верь. Молим, чтоб наше дело государев суд разобрал.

– Добре, – вставая из-за стола, твердо произнес Василий Иванович. – Все моему государю-батюшке доложу и челобитье ваше ему передам. А сей часец с Богом по домам. Утре яз с рассветом на Москву поеду. А вы туточко мирно ждите государева решения. Идите…

Мужики нерешительно помялись, потоптались на месте и один за другим потихоньку вышли из игуменских покоев.

Казалось, все благополучно кончилось, но в полночь в монастырской церкви забили в набатный колокол, и князь Василий Иванович увидел в окна своей горницы яркое кроваво-красное зарево, полыхавшее возле самой монастырской стены.

– Что сие? – тревожно спросил он вошедшего в горницу монаха.

– Мужики нам красного петуха подпустили, государь. Зарево как раз за стеной, над нашим овином пылает… Добре еще, что в овине одна пустая солома. Токмо на днях рачением келария отца Еремея обмолотились и зерно в каменные амбары свезли, а часть его уж на мельницах в размол пошла… Уберег Господь братию от голода. Доложи и о сем, княже Василь Иваныч, родителю своему.

Василий Иванович на это ничего не ответил, сделав вид, что снова заснул, и даже раза два нарочито громко всхрапнул…

На второй Спас, шестого августа, пока еще шла ранняя обедня, Василий Иванович прискакал в Москву и направился прямо к отцу в хоромы. Он застал государя за первым завтраком.

– Будь здрав, государь-батюшка, – поздоровался он с отцом.

– Будь здрав и ты, сынок! Пошто не у Троицы?

– Был яз у Троицы-то, да поспешил к тобе прискакать, – ответил Василий Иванович.

– Пошто прискакал-то? Али беда там какая?

– Беда, государь-батюшка. Дозволь сказывать подробно?

Иван Васильевич поднял удивленно брови:

– Сказывай, какая беда…

– Зло среди мужиков против монастырей и попов пошло за земельные запашки. До драки с кольями и до увечий доходит. А в сей раз келарю, отцу Еремею, последние зубы начисто все выбили, а ночью монастырский овин подожгли…

– Н-да!.. – заметил Иван Васильевич. – Худо сие! Токмо особой беды в сем нет. Мужик-то хоша всегда за веру и церковь стоит, но за добро свое он больше стоит…

На первый день Пасхи тысяча пятьсот второго года, апреля шестого, государь Иван Васильевич, разговевшись в своей семье, не остался отдыхать у княгини, а поехал навестить тяжко больного друга своего Федора Васильевича.

Все семейные Курицына радостно и почтительно встретили государя и провели его в опочивальню больного.

– Ну, вот и яз к тобе, Феденька. Будь здрав! – сказал государь и трижды, по обычаю, облобызался с Федором Васильевичем. – Христос воскресе!

– Воистину воскресе, государь! – ответил Курицын. – Вот и весна наступает. Вращается круг времени своим чередом, а яз уж совсем изнемогать начинаю. Слабею, государь. Чую, лета сего мне не дожить…

– Доживешь, Бог даст! – ободряюще молвил Иван Васильевич. – Всяк может заболеть, а заболеть – еще не значит умереть. – Иван Васильевич шутливо улыбнулся и добавил: – Не торопись, Феденька, дел у нас еще много не доделано.

– Сие, государь, – усмехнувшись, ответил Курицын, – для смерти не отсрочка. Ну, да не беда, бессмертных ведь нет, так уж природой положено для всего живого, а дел всех государевых, хоть и бессмертным будь, все равно не переделаешь!..

– Так природой-то положено, – печально ответил государь. – Токмо, Феденька, дружбой человеческой тоже положено о друзьях грустить. – Государь нагнулся и поцеловал в лоб своего дьяка: – Федор Василич, не устал ты? Может, мы с тобой в другой раз побаим?