Чтение онлайн

Слухи об этом приходили в Москву через итальянских и немецких купцов, опережавших медленное и торжественное шествие каравана царевны, проследовавшего потом через Аугсбург на Нюрнберг, а потом в Любек, дабы плыть отсюда морем. Прибыв в этот город сентября первого, караван царевны задержался здесь из-за множества людей более восьми дней. Только сентября десятого удалось им подрядить немецкий корабль, отплывающий в Колывань.

Все вести эти докладывал великому князю дьяк Курицын, собирая их в Москве, и во Пскове, и в Новгороде от разных чужеземных людей в разное время.

– Ныне, государь, – говорил он, – чужеземцев-то у нас вельми много стало.

– Вборзе их еще боле будет, – усмехнувшись, молвил великий князь и задумался.

Дьяк Курицын молчал, не осмеливаясь нарушать дум государя.

– Вижу ясно, – заговорил Иван Васильевич медленно, будто сам с собой, – как ползет от Рыма к Москве караван сей, змеей нарядной извиваясь, и ведаю, пошто он ползет. Не удалось латыньству через собор нас к унии принудить, через постель сие учинить хотят. Токмо не накинуть папе аркана на Русь. Татары в рабство ее мечом и огнем обратили, рабство сие мы зачинаем ныне свергать. Они же блазнят собя крестом латыньским нас под новое иго поставить. – Великий князь смолк, но вдруг, гневно топнув ногой, громко воскликнул: – Токмо не быть сему ни вовек!

Курицын с некоторым недоумением посмотрел на Ивана Васильевича и нерешительно спросил:

– Пошто ж, государь, ежели так ты мыслишь, путь латыньству на Русь пролагаешь?

Государь усмехнулся:

– На то сей путь пролагаю, дабы сама Русь по нему ходить могла, когда и куда ей надобно будет.

К середине сентября великая княгиня Марья Ярославна совсем от болезни оправилась и вернулась в Москву из Ростова Великого.

К этому же времени были в Москве и все братья Ивана, и снова начались семейные совещания и разборы духовной князя Юрия Васильевича. На всех советах присутствовали княгиня Марья Ярославна и духовник ее, престарелый отец Александр, читавший и разбиравший духовную грамоту.

После долгих чтений и разборов духовной из нее прежде всего можно было узнать, что князь Юрий просит мать и брата своего, Ивана Васильевича, выкупить у заимодавцев Владимира Григорьева и Андрея Шихова золотые и серебряные вещи, а также постав сукна ипского, под которые было им взято взаймы четыреста десять рублей с полтиной, и обратить это имущество на помин его души в церквах.

Далее в духовной указано было, что золотое монисто, благословение Юрию бабки его, Софьи Витовтовны, он отдает сестре своей Анне, великой княгине рязанской, все же одежды свои и меха оставляет он матери своей, великой княгине Марье Ярославне: хочет она – себе возьмет, хочет – на помин души его раздаст.

Что же касается удела, полученного от отца и состоявшего из градов: Димитрова, Можайска, Серпухова, Медыни, Хотуни, из сел московских и из сел, завещанных бабкой, Софьей Витовтовной, то об этом князь Юрий совсем умолчал, как и о второй трети [58] «володимирской», которую должен он был на Москве делить пополам с Андреем большим и «держать по годам»…

После многих споров Марья Ярославна просила великого князя позвать на совет дьяка Бородатого.

– Дьяк сей, Иване, – говорила она, – вельми сведущ в княжих обычаях. Молю тя, не откажи в сем мне для-ради мира семейного…

– Содею яз по мольбе твоей, матушка, – улыбнувшись, ответил великий князь. – Сам же яз более чту не обычаи, а пользу для государства. Но для ради-мира семейного уважу тобе, елико возможно.

После этих слов прекратились споры и крики, а Марья Ярославна вздохнула свободнее и веселей стала.

Когда дьяк Степан Тимофеевич внимательно читал духовную князя Юрия Васильевича, великий князь обдумывал положение дел, и думы его были ясны и тверды: не о себе он думал, а для государства дела решал.

Давно уж он заметил, что из братьев более всех против него восстает любимец матери Андрей большой. После разговора с царевичем Даниаром становилось многое ясней и понятней ему в поведении братьев. Неопределенная ранее тревога превращалась в определенные подозрения.

– Забыть мне надобно любовь свою к братьям, – горько шевельнулись его губы от неслышного шепота, но лицо было неподвижно и казалось задумчивым.

Только веки его слегка дрогнули, когда он услышал слова дьяка Бородатого:

– Разреши, государь, слово молвити?

– Сказывай, Степан Тимофеич, – вполголоса ответил великий князь.

– Государыня, – заговорил дьяк, оборотясь лицом к княгине Марье Ярославне, – московские государи исстари старшему сыну более, чем другим, вотчин отказывали, дабы молодшая братия к нему почет и уважение имела, а ежели надобно будет, и страх. Он им отца вместо. Так деяли и Иван Данилыч Калита, и внук его Димитрий Иваныч Донской. Так же приказал излишек на старейший путь и супруг твой, государь Василий Василич, отказав государю нонешнему одному шешнадцать городов, а четверым братьям его всем вместе – пятнадцать.

Братья Ивана Васильевича заволновались, особенно Андрей большой, сверкнувший на государя злыми глазами.

– А трети как? – громко выкрикнул он. – Трети на Москве?

Выждав, когда шум смолк, дьяк Бородатый продолжал:

– И трети так же. Первая, самая большая, дана государю нашему со всеми путьми и жеребьями великого князя в единое владение. Вторая треть, сами ведаете, – князьям Юрию Василичу, и Андрею Василичу, и меньшому Андрею Василичу…

– Ведомо все сие нам, – перебил дьяка князь Андрей большой, – ты о духовной сказывай. Как по духовной-то удел Юрья делить?

– По княжому обычаю, – твердо ответил Бородатый. – Князь Юрий Василич не женат был, нет у него никаких наследников, опричь князя великого, государя нашего Ивана Василича.

Наступила тишина, и только опять Андрей большой хрипло спросил:

– А другая треть?

– Полтрети вместе с уделом за государя, а другая полтрети тобе, княже Андрей Василич, остается. Будет как у всех молодших, по полтрети.

Андрей большой скрипнул зубами и от бешенства ничего не мог вымолвить. Борис и Андрей меньшой переглянулись.

– А из городов, матушка, – нерешительно спросил Борис, – он ничего нам не даст?..

Великий князь, сдвинув густые брови, молча смотрел на братьев неподвижным, тяжелым взглядом. Марья Ярославна испугалась, страшно стало и дьяку и братьям.

– Иване, молю тя, Иване, – дрожащим голосом заговорила великая княгиня, – помилуй братьев своих. Не обижай. Пожалуй, и яз пожалую.

Великий князь смягчился.

– Слово мое таково, матушка, – медленно произнес он, – из удела Юрьюшки никому ни града, ни села не дам. Дам от других отчин: Борису – Вышгород, Андрею меньшому – Тарусу, Андрею большому оставляю его треть на Москве, ибо городов у него одного вдвое боле, чем у обоих младших.