Чтение онлайн

— Ему может быть ведомо, куда Кралева двинулася с мальца парнишкой твоим, — сказал Роб Всякограб умиротворяюще. — Мы не могем сломя главу кидаться, сама разумеешь.

Рослый, бородатый Фиггл поднял руку:

— Насчет закона, Большой. Мы могем сломя главу кидаться. Мы спокон веку энто делаем.

— Айе, Здоров Ян, дело говоришь. Но надобно знать, куда кидаться. Нехорошо выглядит, кинумшись, откинуться разом обратно.

Тиффани видела, что все Фигглы сосредоточенно глядят вверх и совершенно не обращают внимания на нее.

Сердитая и озадаченная, она села на одно из ржавых колес и стала смотреть в небо. Лучше в небо, чем по сторонам. Где-то здесь Бабушкина могила, хотя точно указать, где — уже нельзя. Дерн залечился в тех местах, где был прорезан.

Вверху виднелось несколько маленьких облачков, и больше ничего, кроме далекой точки кружащего в небе ястреба.

Маленькие ястребы всегда висели в небе над Мелом, у пастухов повелось называть их «Бабушкины цыплята», и маленькие облачка вроде вот этих — «Бабушкины ягнята». И Тиффани точно знала, что даже ее отец называет гром «Бабушкины клятки».

А еще говорили — если волки зимой сильно допекают, или потерялась дорогая племенная матка, кое-кто из пастухов приходил к этим остаткам старой хижины в холмах и оставлял здесь унцию «Бравого Морехода». Просто на всякий случай…

Тиффани поколебалась, а потом крепко закрыла глаза. Я хочу, чтобы это было правдой, прошептала она мысленно. И хочу знать, что другие люди тоже думают — Бабушка не исчезла полностью.

Тиффани заглянула под широкий ржавый обод колеса, и по спине у нее прошла легкая дрожь. Под колесом был яркий маленький сверток.

Взяла его в руки, он выглядел совсем свежим — явно пробыл здесь всего несколько дней. На обертке нарисован Бравый Мореход с яркой широкой улыбкой, в ярко-желтой широкополой шляпе, с ярко-синей ширью морских волн, разбивающихся у него за спиной.

Тиффани знала о море по оберткам Бравого Морехода. Она слышала, что море большое и ревет. На море стояла башня, которая была маяком, и маяк излучал великий свет по ночам, чтобы не давать лодкам разбиваться о скалы. На картинке луч маяка был сияюще-белым. Тиффани так хорошо запомнила все это, что иногда видела во сне, и когда просыпалась, в ушах у нее шумело море.

Она слышала, как один из ее дядей говорил: если перевернуть обертку вверх ногами, тогда часть шляпы Морехода, ухо и кусочек воротника превращаются в изображение неодетой женщины, но Тиффани это разглядеть никогда не удавалось, и вообще, чего ради?

Тиффани осторожно отклеила с обертки этикетку и понюхала. Пахло Бабушкой. Почувствовала, что глаза становятся мокрыми. Она никогда прежде не плакала по Бабушке Болит — никогда. Могла плакать из-за мертвых ягнят, порезанного пальца, или когда не выходило по ее, но никогда по Бабушке. Это было бы как-то неправильно.

И сейчас я не плачу, подумала Тиффани, аккуратно пряча этикетку в карман фартука. Не потому, что Бабушки больше нет…

Это все запах. Бабушка Болит пахла овцами, скипидаром и «Бравым Мореходом». Эти три запаха смешивались и создавали свой, особый, который был для Тиффани запахом Мела. Этот запах всегда следовал за Бабушкой Болит, и означал тепло, молчание и такое место, вокруг которого вращается весь мир…

Над головами скользнула тень. Ястреб стремительно пикировал с неба на Фигглов.

Тиффани вскочила и замахала руками.

— Убегайте! Спрячьтесь! Убьет!

Фигглы повернулись и уставились на нее, как на сумасшедшую.

— Не клопочися, мистрис, — проговорил Роб Всякограб.

В нижней точке своего пике птица плавно повернула и снова пошла вверх, а что-то черное отделилось от нее и полетело к земле. Во время падения у черного чего-то словно выросли крылышки, оно стало похоже на почку сикоморы и закрутилась волчком, отчего падение чуток замедлилось.

Это был пиктси. Бешено крутясь, он приземлился на траву в нескольких шагах от Тиффани, тут же рухнул плашмя, вскочил, громко бранясь, и рухнул снова. Поток брани не прекращался.

— Славное приземление, Хэмиш, — сказал Роб Всякограб. — Когда крутишься, медленнее падаешь, точно. Ты сей раз в землю не ввинтился почти.

Хэмиш поднялся на ноги — теперь он сделал это спокойнее и смог устоять прямо. На глазах у него были большие защитные очки.

— Не думаю я, что стерплю еще раз таковое, — сказал он, пытаясь отвязать от своих рук две тоненькие дощечки. — Как фея с крылушками.

— Как ты не разбился насмерть? — спросила Тиффани.

Чрезвычайно маленький пилот попытался смерить ее взглядом, но у него получилось не с ног до головы, а с ног и куда-то там дальше вверх.

— Кто эта мальца великуча, что так шибко много разумеет в авиации? — сказал он.

Роб Всякограб кашлянул.

— Она карга, Хэмиш. Бабушки Болит племенная.

Выражение на лице Хэмиша превратилось в ужас.

— Я дерзкого речь не хотел, мистрис, — проговорил он, пятясь. — То правда, карга разумеет чего угодно. Только падать не так тяжело мне, как оно кажется. Я всяко слежу, чтобы падать в землю главой.

— Айе, мы с головного конца весьма упруги, — сказал Роб Всякограб.

— Ты видел женщину с маленьким мальчиком? — Сурово спросила Тиффани. Она была не в восторге от слова «племенная».

Хэмиш метнул на Роба панический взгляд, и Роб кивнул.

— Айе, я видел, — сказал Хэмиш. — На коне черном. Скакала с холмов, словно в зад укусил ее бес…

— Мы не молвим грубых слов при карге! — прогремел Роб Всякограб.

— Прости великодушно, мистрис. Скакала с холмов, словно в зад укусил ее кто, — сказал Хэмиш с видом овечнее овечки. — Но ведомо ей было, что я слежу, и она призвала туман. Ушла на другую сторону, да не видел я, где.

— То дурное место, другая сторона, — медленно проговорил Роб Всякограб. — Скверно там. Хладное место. Негоже там быть мальца пареньку.

На холмах было жарко, но Тиффани пробрал озноб. Как бы скверно там ни было, мне надо туда. Я знаю. Нет выбора.

— Другая сторона? — спросила она вслух.

— Айе. Волшебный мир, — сказал Роб Всякограб. — Тама… нехорошие вещи.

— Твари?

— Столь скверные, как можешь ты помыслить. В аккурат столь скверные, сколь можешь ты помыслить.