Чтение онлайн

Вторая главная проблема незаконченной статьи, вынесенная и в ее заглавие, – проблема речевых жанров. По мнению К. Брандиста, здесь концепция Бахтина выросла из идей Л. П. Якубинского, содержащихся в упоминавшихся выше статьях в «Литературной учебе». [748] Но, как уже говорилось, этот ученый упомянут в черновиках, но не в тексте РЖ.

Как мы помним, в подготовительных записях к РЖ ключевое понятие речевого жанра вырабатывалось постепенно, выступая даже как синоним «высказывания». Но в окончательном тексте высказывание и речевой жанр четко отграничены друг от друга. В самом начале текста мы имеем определение речевого жанра, дающееся еще до попыток определить высказывание: «Каждое отдельное высказывание, конечно, индивидуально, но каждая сфера использования языка вырабатывает свои относительно устойчивые типы таких высказываний, которые мы и называем речевьиш жанрами» (159).

В первоначальных набросках говорилось о «жанрах» вообще, но в окончательном тексте нет просто «жанров», а есть только «речевые жанры» (хотя временами, особенно ближе к концу текста, «речевой жанр» может сокращаться до «жанра»). Традиционно в науке говорилось просто о «жанрах», причем лингвистика избегала этого термина, а литературоведение широко им пользовалось. В связи с этим Бахтин отмечает, что никогда в науке не ставилась «общая проблема речевых жанров»; более всего изучались, но не в лингвистическом плане, литературные жанры; иногда речь шла и о риторических жанрах, но здесь «последующие эпохи не много прибавили к античной теории» (160). Совершенно независимо от этого и без использования термина «жанр» изучались бытовые речевые жанры (упомянуты и последователи Соссюра, и школа Фосслера). Однако это изучение «ограничивалось спецификой устной бытовой речи, иногда прямо ориентируясь на нарочито примитивные высказывания (американские бихевиористы)» (161). Это единственный случай упоминания у Бахтина вплоть до конца 50-х гг. западной лингвистики 30– 50-х гг., и снова источником эрудиции, как и в МФЯ, были публикации Р. О. Шор.

С самого начала ученый указывает, что «богатство и разнообразие речевых жанров необозримо» (159), поскольку каждая из сфер человеческой деятельности связана с «целым репертуаром» жанров. Классификация жанров, впрочем, в РЖ не доходит до сколько-нибудь конкретной формы. В частности, не дается критериев разграничения жанра и его разновидности. Указывается лишь на крайнюю разнородность речевых жанров, из-за которой эта проблема ранее и не ставилась. Бахтин пишет: «К речевым жанрам мы должны отнести и короткие реплики бытового диалога. и бытовой рассказ, и письмо (во всех его разнообразных формах), и короткую стандартную военную команду, и развернутый и детализированный приказ, и довольно пестрый репертуар деловых документов (в большинстве случаев стандартный), и разнообразный мир публицистических выступлений… но сюда же мы должны отнести и многообразные формы научных выступлений и все литературные жанры (от поговорки до многотомного романа)» (159–160). Где можно говорить о двух жанрах, а где об одном – достаточно неясно. В приведенной выше цитате вся личная переписка в ее многообразных видах признается единым жанром, а в другом месте говорится о «стандартных типах жанров» (во множественном числе), к которым отнесены «жанры, приветствий, прощаний, поздравлений, пожеланий всякого рода, ос-ведомлений о здоровье, о делах и т. п.» (181–182). Но конечно, нельзя требовать такого рода четкости от пионерской работы, в которой впервые ставилась сама проблема речевого жанра в ее общем виде. Сам Бахтин отмечал: «Номенклатуры устных речевых жанров пока не существует, и даже пока не ясен и принцип такой номенклатуры» (182). Насколько известно, нет ее и сейчас.

Выделяются лишь два параметра для классификации жанров. Во-первых, это деление речевых жанров на первичные (простые) и вторичные (сложные) жанры. Подчеркнуто, что это деление «существенно» и в то же время «не функционально» (161). Первичные речевые жанры связаны с «непосредственным речевым общением», они относятся к «бытовой жизни». «Вторичные (сложные) речевые жанры – романы, драмы, научные исследования всякого рода, большие публицистические жанры и т. п. – возникают в условиях более сложного и относительно высокоразвитого и организованного культурного общения (преимущественно письменного)» (161). Вторичные жанры могут «вбирать» в себя первичные (реплики диалога в романе и т. д.), но там эти первичные жанры существуют уже не сами по себе, а как части более сложного высказывания. «Бихевиористская лингвистика» признается крайним случаем «односторонней ориентации на первичные жанры» (162).

Второй параметр, скорее относительный, чем абсолютный, – это разграничение стандартизованных жанров (их примеры приведены выше), где говорящему трудно что-либо привнести от себя, и более «свободных» жанров, в том числе и в устном общении (181–182).

В связи с системой жанров второй и последний раз в РЖ содержится полемика с Ф. де Соссюром. Анализируя его концепцию parole (именно здесь этот термин переводится как «высказывание»), Бахтин пишет: «Соссюр игнорирует тот факт, что кроме форм языка существуют еще и формы комбинаций этих форм, то есть игнорирует речевые жанры» (184). Для Соссюра и его последователей говорящий обладает свободой, ограничиваемой лишь «принудительным» использованием системы языка; см.. [749]

Между тем «говорящему даны не только обязательные для него формы общенародного языка (словарный состав и грамматический строй), но и обязательные для него формы высказывания, то есть речевые жанры; эти последние так же необходимы для взаимного понимания, как и формы языка. Речевые жанры, по сравнению с формами языка, гораздо более изменчивы, гибки, пластичны, но для говорящего индивидуума они имеют нормативное значение, не создаются им, а даны ему. Поэтому единичное высказывание при всей его индивидуальности и творческом характере никак нельзя считать совершенно свободной комбинацией форм языка, как это полагает, например, де Соссюр» (183–184). Здесь очень хорошо видна суть спора Бахтина 50-х гг. с Соссюром (а фактически и со Сталиным, от которого идут термины «общенародный язык», «словарный состав и грамматический строй»). Все оспариваемые положения недостаточны: теорию языка следует дополнить теорией речевых жанров.

Как указывает Бахтин, можно великолепно владеть языком и чувствовать себя беспомощным из-за плохого владения теми или иными жанрами. Это показывает, что они «для говорящего индивидуума… имеют нормативное значение, не создаются им, а даны ему» (183). «Речевые жанры даны нам почти так же, как дан родной язык… Научиться говорить—значит научиться строить высказывания» (181). «Речевая воля говорящего осуществляется, прежде всего, в выборе определенного речевого жанра» (180). Последняя идея повторена еще раз (182).

В связи с этим вопросом единственный раз в РЖ затрагивается тема различия между обучением языку и пользованием языком. Решается она не совсем так, как в МФЯ: «Когда мы строим свою речь, нам всегда предносится целое нашего высказывания: и в форме определенной жанровой схемы и в форме индивидуального речевого замысла. Мы не нанизываем слова, не идем от слова к слову, а как бы заполняем нужными словами целое. Нанизывают слова только на первой стадии изучения чужого языка, да и то только при плохом методическом руководстве» (190). Это, вероятно, нужно понимать так: при овладении чужим языком использование языковой системы в чистом виде («нанизывание слов») представляет для нас самостоятельную задачу, поскольку мы еще не владеем всем остальным, включая «жанровую схему». Однако из этого уже не следует, что в других ситуациях мы, если применить заново сформированную терминологию, строим высказывания в рамках определенного речевого жанра, ничего не ведая о системе языка. Как раз при полном владении языком задаются два жестких параметра: языковая система и жанровые рамки.

Здесь же поднимается и еще один вопрос, который, возможно, соотносится с МФЯ. Наличие собственного значения у слова и предложения в РЖ, безусловно, признается. Однако «предложение является значимым элементом целого высказывания, приобретающим свой окончательный смысл лишь в этом целом» (186). Л.А. Гоготи-швили вполне правомерно ставит вопрос: можно ли считать, что «значение» и «смысл» имеют тут терминологически различные значения (551)? Тут же она ставит другой вопрос: связано ли это различие с различием темы и значения в МФЯ? Там, как мы помним, тема присуща каждому конкретному высказыванию, а значение—«технический аппарат осуществления темы», способный повторяться в разных высказываниях. Л. А. Гоготишвили оставляет этот вопрос открытым, указывая, что слово тема в РЖ уже «занято» в другом месте: говорит ся о «теме высказывания (например, научной работы)» (179). О «теме» в РЖ говорится мало, но сходство с МФЯ есть. И «смысл», и «тема» в РЖ – свойства высказывания. Полные ли это синонимы или нет– до конца не ясно. Однако очевидно, что и то и другое противопоставлено «значению», которое по-прежнему играет роль «технического аппарата», но теперь уже бесспорно заключено в сфере языка. Значения есть у слов и предложений, но не у высказываний. Снова вспомним уже упоминавшийся фрагмент со скрытой ссылкой на Марра. «Совпадение значения и темы» в МФЯ и «говорение жанрами» в РЖ применительно к гипотетической эпохе «всезначащего слова», видимо, просто одно и то же: имеется в виду употребление целых высказываний, имеющих жанровую характеристику, но еще не членимых на языковые составляющие.

Если о речевых жанрах в РЖ говорится достаточно подробно, то о стилях сказано меньше, а какого-либо определения стиля не дается. Сказано лишь, что «всякий стиль неразрывно связан с высказыванием и с типическими формами высказываний, то есть речевыми жанрами» (162–163). Однако сразу встают два вопроса. Во-первых, стили относятся к сфере языка или к сфере высказывания? Во-вторых, коллективен стиль или индивидуален?

Поначалу речь прямо идет об «индивидуальном стиле», по-разному проявляющемся в каждом высказывании. Понятие индивидуального стиля связано в истории лингвистики с Карлом Фосслером и его школой. У нас этой проблемой много занимался как раз В.В. Виноградов, автор статьи 1922 г. о стиле Достоевского, критикуемой в обоих вариантах книги Бахтина о Достоевском, и более поздней (1941) книги «Стиль Пушкина». Однако в 50-х гг. у нас возобладало среди лингвистов иное понимание термина «стиль», восходящее к пражцам: речь шла о коллективном, функциональном стиле, о совокупности языковых средств, которые не создаются творчески, а воспроизводятся носителями того или иного языка в тех или иных целях. В рамках этого подхода могли быть разные концепции. Одна из них была выдвинута Г. О. Винокуром в 1941 г.: стиль—употребление тех или иных элементов системы языка в необходимых целях. [750] Согласно этой концепции стили – это «разные манеры пользоваться языком»; [751] система языка при этом одна и та же. Другая концепция, более распространенная в 50-е гг., рассматривала сам язык как совокупность стилей, то есть подсистем внутри одной большой системы; к этой точке зрения пришел (не порывая с изучением индивидуальных стилей) и В. В. Виноградов.

У Бахтина говорится не только об индивидуальном, но и о функциональном стиле, причем «функциональный стиль» оказывается синонимом «жанрового стиля» (163). Но как соотносятся речевой жанр и стиль? Обращают на себя внимание такие формулировки: «Стиль входит как элемент в жанровое единство высказывания» (164); «Литературный язык—это сложная динамическая система языковых стилей» (165); «Самый выбор говорящим определенной грамматической формы есть акт стилистический» (167). Тем самым стиль – понятие, относящееся к языку и соотносимое с речевым жанром, относящимся к высказыванию. Прямо говорится об «индивидуальных и языковых стилях» (166), то есть не индивидуальные стили (вероятно, функциональные) относятся к языку. Однако в чем разница между языковыми и жанровыми стилями? Отношение между (речевым) жанром и стилем развивается лишь в одной фразе: «Переход стиля из одного жанра в другой не только меняет звучание стиля в условиях несвойственного ему жанра, но и разрушает или обновляет новый жанр» (166). Ясно, что это отношение не взаимно однозначно и может меняться со временем, но относится ли стиль к языку, из этой цитаты не ясно.