Чтение онлайн

Бывший консул стоял понурив голову, лицо его то вспыхивало, то бледнело — это был камень в его огород; слова мальчика жгли совесть как раскаленные уголья. Не был ли он одним из тех, кто не возмущался своим бесправным положением и ничего не предпринимал, чтобы помешать бесчинствам? Правда, как-то раз, в самом начале правления герцога, он сделал такую попытку, но, потерпев поражение, отступился и теперь сидел сложа руки, как все остальные, хотя мучился больше других, потому что и впрямь был человеком справедливым; он уже и не знал, во что еще верить, на что надеяться. В то ли, что зло в конце концов само себя уничтожит, или в то, что у людей когда-нибудь лопнет терпение и они сбросят его бремя со своих плеч, как груз, что несли против воли. Пан Пруба не только пожимал плечами, он скрежетал зубами и стискивал кулаки, но какой в этом толк? Бывший консул не мог найти выход из беды, в которую попал город, потому что люди перестали верить друг другу и было небезопасно слишком громко обсуждать общественные дела, делиться с кем-либо своими планами или хотя бы взглядами.

Тем не менее пан Пруба воспринял упреки Вита, как если бы они предназначались именно ему, и дал такой ответ:

— Твоя правда, мальчик. Нами овладело равнодушие, но много есть и таких горожан, которым рабство больше по душе, чем былая свобода. Деньги у них водятся, и хотя они дрожат от страха, но им кажется, что теперь им живется лучше, потому что не надо ни о чем думать, ни за что отвечать. Раньше они кричали: «Позор сенату!» — когда их заставляли соблюдать в городе чистоту и заботиться о бедных и больных. Сегодня они кричат: «Слава герцогу!» — когда он отбирает у них все, что ему понравится, а взамен позволяет лишь полюбоваться на свое великолепие и роскошь, убеждая, что в нем просто отражается их собственное великолепие и богатство. Но сдается мне, что слепые начинают прозревать, и мы снова возьмем дело в свои руки. Так или иначе, я обещаю тебе, мальчик, попытаться склонить сенат спасти твоего отца, даже если это будет стоить мне головы. Ведь если мы не станем поддерживать друг друга, то все пропадем поодиночке, как трусы. Да и умереть лучше вместе с единомышленниками.

Вит почувствовал жжение в глазах, и несколько слезинок скатилось по его щекам.

— Спасибо вам, пан Пруба, я верю, вы сделаете, как обещали, — глухо произнес Вит, делая шаг, чтобы протянуть мастеру руку.

Но тут мир вокруг него закружился: пан Пруба и Гинек пропали, перед глазами пронесся серо-огненный вихрь, и Виту показалось, что пол уходит из-под ног и падает куда-то в глубокую пропасть. Пан Пруба протянул руки и успел подхватить мальчика до того, как он упал.

Легко подняв Вита — пан Пруба был крупный и сильный мужчина, — он посадил его на стул.

— Что с тобой, малыш, что случилось? — испуганно спросил он и похлопал мальчика по лицу, чтобы привести его в чувство.

Вит быстро пришел в себя. Когда ему рассказали, что произошло, он сконфузился и на настойчивые расспросы хозяина ответил:

— Наверное, это от усталости, а может, и от голода. Я ел очень рано утром, и с тех пор во рту и маковой росинки не держал.

— Вот видишь! — возмутился пан Пруба, обращаясь к своей жене, которую позвал на помощь, когда мальчик потерял сознание. — Мы здесь морим голодом Вита, а между тем уже давно пробило полдень.

— Я боялась тебя беспокоить во время такого серьезного разговора, — ответила жена, — но у работников в желудках гремит уже такая музыка, что и на кухне слышно.

— Собирайте на стол, — сказал хозяин, — Господи Боже мой, собирайте на стол, глупые вы бабы!

На его крик в дверях появились две статные девушки. Они несли в глубоких супницах суп, откуда поднимался пар, а две служанки помоложе принесли целую гору оловянных мисок. За ними, весело галдя, в комнату ввалились подмастерья и ученики пана Прубы. Гремя скамейками, звякая ложками и мисками, они уселись за большой стол, на одном конце которого председательствовал хозяин, а на другом восседала его жена.

Разве удалось бы вам вырастить дерево без влаги? А парень — если морить его голодом — разве стал бы здоровым, словно дуб? Вы только посмотрите на Вита, как он, забыв обо всем вокруг, работает ложкой в миске, как с каждым куском становятся румянее его щеки, как выступает на лбу испарина — признак возвращающихся сил. Он первым отложил бы ложку, если бы галантерейщик — тот посадил его рядом с собой — не наполнял Витову миску снова и снова, пока мальчишка не взмолился — в него уже и впрямь больше не влезает — и под взрыв заливистого и довольного смеха всего застолья запросил о пощаде.

Подмастерья и ученики ничего не ведали о волшебной шапочке Вита, наслышаны были только о разных удивительных событиях, произошедших в лагере наемников герцога, и, шушукаясь меж собой за столом, хвалили Вита: ну и задал он перца этим герцоговым прислужникам, до сих пор небось голова трещит. Все уже насытились и ждали только, когда галантерейщик поднимется, давая знак, что обед закончен и пора вернуться к своим делам. Однако галантерейщик постучал ложкой о свою миску и, когда все затихли, обратился к ним с такой речью.

— Друзья, — объявил он, — мне хотелось бы сказать вам кое-что, но я просил бы сохранить это в тайне. Если кто не ручается, что выполнит мое условие, пусть лучше сейчас же встанет и уйдет. Иначе изменщик понесет беспощадную кару — и не только от меня, но, полагаю, и от каждого из вас.

Мастер Пруба помолчал и обвел взглядом присутствующих, наблюдая, как они отнесутся к его призыву. Но во взглядах всех сидящих за столом светились только любопытство и истинная преданность. Самый старший подмастерье — Яхим поднялся и произнес:

— Хозяин, можете говорить без опаски. Поглядел бы я на того смельчака, кто решил бы выдать вашу тайну.

И он оглядел всех своих товарищей, но никто не отвел взгляда, все ответили согласным «угу».

— Спасибо, друзья, — поблагодарил мастер и улыбнулся. — Мы знакомы уже долгие годы, и я вижу, что могу на вас положиться.

Потом он в немногих словах — все и так всё уже слышали — рассказал о том, что произошло с шапочником Войтехом и что пришлось пережить его сыну.

— Вы знаете, — продолжал он, — что город наш с незапамятных времен находился под управлением сената и это очень способствовало его процветанию. Мы были свободны, сами решали, как устроить свою жизнь; конечно, не обходилось порой и без ссор, но мы старались вести дела так, чтоб никто не оставался обойденным. А теперь сравните прежнюю жизнь с нынешней. И постарайтесь понять, что произошло. Я пообещал этому мальчику помочь. Его отец одним из первых воспротивился насилию и обману, который нынче у нас процветает, — я выручу его, даже если это будет стоить мне головы. Но что значит один человек — мирный горожанин и ремесленник, если против него целое войско? Нам всем нужно объединить свою волю, желания и усилия. И я чувствую, что время для этого настало. И вот теперь я пойду и попытаюсь убедить моих сограждан, что пришла пора, когда мы снова можем вернуть себе то, что принадлежало нам от века. Но сколько нас, домских граждан? И если нам нельзя рассчитывать на ваши силы, лучше ничего и не начинать. Ваш труд, подмастерья и ученики, способствовал тому, что возрастало благосостояние всех нас и счастье нашего Дома. Вы — его надежда и опора, и если вы не пойдете с нами, то все потеряно. Вот я и хотел просить вас — давайте выступим вместе. И если я отправлюсь убеждать горожан, то и вы тоже ступайте к подмастерьям и ученикам, своим друзьям и приятелям, и уговаривайте их. «Час пробил», — скажете вы, и они вам поверят.

Мастер Пруба закончил свою речь, и со всех концов стола послышались одобрительный гул и возгласы.

— Мы пойдем за вами, хозяин, не сомневайтесь! — восклицали эти славные парни.

Из-за стола поднялся самый старший из них, подмастерье Яхим, и все смолкли.

— Ваша правда, хозяин, — молвил он. — Все истинная правда. Вы собственными ушами слышали, как горячо ваши работники поддерживают вас, как хотят помочь. Разве мы не страдаем так же, как и вы? Из двадцати семи подмастерьев и учеников сколько осталось у вас на сегодня? Нет и двадцати. А где остальные? Взяты в солдаты, хотя сами нисколечко того не желали. И скольких из нас еще ждет такая же участь? Во всем вы правы, хозяин, только вот об одном запамятовали. Благосостояние города Дома испокон веку покоилось не только на нашем прилежании, но и на вашей гражданской совести и торговой сметке. Вот я и спрашиваю: не справедливее ли будет, если членами нового свободного сената станет и кое-кто из нас?