Чтение онлайн

Харкорта снова одолевали призраки, хотя день был в самом разгаре. Он их не видел, хотя временами ему чудилось, что в воздухе пробегает легкое колыхание, похожее на знойные волны, которые поднимаются в жаркий летний полдень над золотистым полем спелой пшеницы. Но призраки говорили с ним и говорили, не умолкая. Он почти ничего не понимал, хотя временами ему чудилось, что понимает. Однако большей частью это было неразборчивое бормотанье, вроде того невнятного говора, что слышишь, проходя мимо закрытой двери, за которой мать и другие женщины занимаются после обеда шитьем, а больше — болтовней.

Харкорт брел по пояс в воде, с трудом вытаскивая ноги из илистого дна. Остальные следовали за ним. Призраки становились все назойливее. Над головой у него роились тучи насекомых — время от времени он принимался отмахиваться, но они не обращали на это никакого внимания и продолжали кружиться над ним жужжащим вихрем, сверкая на солнце крылышками.

Он приближался к пригорку, который приметил издалека. Подойдя вплотную, он уперся руками в землю, вскарабкался на сухой берег и повалился ничком, с трудом переводя дыхание. Следующей шла Иоланда — когда она добралась до пригорка, он протянул руку и вытащил ее на берег рядом с собой. Почти вплотную за Иоландой следовал Шишковатый, а сзади, пыхтя, с багровым лицом, грузно брел сквозь воду и грязь аббат. Один за другим они подошли к пригорку, и Харкорт помог им выбраться на берег. Все уселись в ряд, промокшие, усталые и слишком запыхавшиеся, чтобы разговаривать.

— Ни о чем подобном речи не было,— сказал наконец аббат.— Я знал, конечно, что придется много ходить, против ходьбы я ничего не имею. Но пробираться вброд через такую грязь — не самое увлекательное приключение, на мой взгляд. Это не что иное, как тяжелая работа.

— Нам бы, может быть, не пришлось этого делать,— заметил Шишковатый,— если бы ты оставил в покое тот бугор. Но нет, тебе обязательно нужно было пойти и стереть его в порошок.

Я убежден, что другие бугры не могли произойти от того, с которым я расправился,— возразил аббат.— Не может быть, чтобы клочья, которые я от него оставил, побежали за нами вдогонку и превратились каждый в новый бугор.

— Ну, не знаю,— сказал Шишковатый,— хотя от них всего можно ожидать. В свое время мне довелось слышать немало всяких страстей о том, на что они способны. Может, этот холм — их любимое место и они зарождаются здесь во множестве. Может, жизнь не пробудилась бы в них еще много лет, но когда они узнали...

— Узнали? — переспросил аббат.

— Ну да, узнали, что появился враг и напал на них, они не стали дожидаться своего срока и собрались отомстить.

— Ну уж и отомстить,— презрительно сказал аббат, подняв булаву и стукнув ею по земле.— Вот дали бы мне волю, тогда у них уж точно появился бы повод отомстить.

— Все это уже позади,— прервал его Харкорт.— Забудьте об этом,— И, обращаясь к Иоланде, сказал: — Вон там впереди, на сухом островке, я, по-моему, вижу продолжение тропинки.

— Значит, здесь и вправду есть тропинка,— радостно откликнулась она,— и мы идем правильно. Когда она исчезла, я боялась, что мы пошли не той дорогой, что она скоро кончится и что никакой тропы на самом деле нет. Но если ты прав, значит, тропа есть. Она только была под водой, а теперь мы снова на нее вышли.

Харкорт пожал плечами:

— Мы можем еще десять раз ее потерять, такая уж тут местность. Но надо идти дальше. Как ты думаешь, много мы прошли? Полпути уже есть?

— Не думаю. Полпути мы еще не прошли. Хорошо, если мы доберемся до того берега к ночи.

— Вполне можем добраться,— сказал Шишковатый,— если будем идти и идти. И не будем останавливаться отдохнуть и поболтать всякий раз, как увидим сухое место.

— Если мы не будем отдыхать,— возразил аббат,— мы, может быть, вообще не дойдем до того берега. Время от времени нужно делать передышку, чтобы собраться с силами.

— Никогда еще не видел, чтобы такой большой и сильный человек оказался таким слабаком,— с презрением сказал Шишковатый.

— Ты мне всегда нравился, Шишковатый,— отвечал аббат.— Я тебя всегда уважал, хоть ты и нелепо устроен. Но в трудную минуту проявляется твой скверный характер, раньше я этого за тобой не замечал.

— Ну, хватит вам препираться,— прервал их Харкорт.— Перестаньте оба. Мы все в одинаковом положении, и отправились все добровольно. Никто никого не заставлял.

— Я хочу знать одно,— не унимался аббат.— Зачем нам понадобилось лезть в это болото? Вчетвером мы легко прорвали бы кольцо бугров и пошли бы посуху вокруг. В конце концов, как они могли бы нас остановить? Взять хотя бы того, что был у костра,—я пошел и расколошматил его в клочья.

— Я думаю, это законный вопрос,— поддержал его Харкорт, обращаясь к Шишковатому.—Я сам об этом думал. Мы, конечно, поверили тебе на слово...

— Вопрос законный, и я с удовольствием на него отвечу,— сказал Шишковатый.— Тот, что у костра, просто не знал, с каким сумасшедшим он имеет дело. Он ничего не успел предпринять. Этакий солидный, благообразный христианин ни с того ни с сего кинулся на него с двадцатифунтовой железной булавой и...

— А нто я должен был делать? — возмутился аббат.— Он испускал такую вонь и злобу...

— Я пытался тебя предостеречь,— возразил Шишковатый,— но не успел. Я бы тебя остановил, если бы мог, но было уже поздно. А после этого разумнее всего было удирать. Должен сказать, мне и в голову не могло прийти, что другие бугры прорежутся 'из-под земли и двинутся за нами, чтобы взять нас в кольцо. Судя по всему, что я знал о природе и истории бугров, такое вообще немыслимо. Я называю их буграми, потому что вы их так называете, но у них есть другое, древнее название...

— Ты много чего говоришь,— сказал аббат,— но ничего путного. Скажи мне коротко и ясно, почему мы не могли прорваться через кольцо бугров.

— Некоторый шанс у нас был,— отвечал Шишковатый,— но шанс весьма сомнительный, и это, скорее всего, обошлось бы нам очень дорого. Вы же почувствовали на себе их злобу.

— Еще бы,— подтвердил Харкорт.— Все почувствовали. И злобу, и вонь. Не знаю, отчего это, от злобы или от вони, только меня всего скрючило. Я хотел подойти...

— Меня ничуть не скрючило,— заявил аббат.

— Это потому, что ты такой нечувствительный,— сказал Шишковатый.— Ты много разглагольствуешь о душе, а у тебя самого никакой души нет, и кроме того...

Аббат вскочил и замахнулся на него булавой.

— Не смей мне такое говорить! — вскричал он.— Ты не смеешь...

— Сядь! — приказал Харкорт ледяным голосом.— И положи свою булаву. Мы будем вести себя, как подобает джентльменам, чего бы нам это ни стоило.