Чтение онлайн

– Деревню-то купили?
– спросил невесть почто Любаву.
– Расплатились сполна?
– Она кивнула, утирая слезы.

– Не реви, накличешь!
– хмуро предостерег он сестру и сел, понурясь, не ведая, куда скакать, кого прошать? Смотался на воеводский двор. Выяснив, что скакать назад тотчас не надобно, порешил сожидать вестей.

Меж тем дошел слух, что убили воеводу Игнатия Жеребцова. Раненые и те, кто остался жив, начали возвращаться через день. Иван, в сильной тревоге, наказал сестре тотчас известить его с княжою почтой (нашел в Коломенском <яме> знакомого мужика), когда воротится зять али какие там вести: ранен ли, в полон ли угодил? И уже подсчитывал выкуп, который придется вручить прончанам, прикидывая, сколь и чего из береженой серебряной ковани занадобится отдать за него? В то, что убит, все как-то не верилось. И матери не было! Наверняка баба Наталья надумала что-ни-то путное в днешней трудноте!

Воины начали возвращаться по домам на четвертый день. К пронскому князю поскакали московские бояре. Игнатия Жеребцова торжественно хоронили в Коломне. Полон был отпущен без выкупа. Тут-то и вызналось, что зять убит. Иван Федоров опять скакал в Коломну, на этот раз посланный городовым боярином, после сопровождал московское посольство в Переяслав-Рязанский, привез-таки сестре тело зятя в дубовой колоде, тяжело и хмуро сказавши Любаве, когда сгружали колоду с телеги:

– Здесь он. Токмо лучше не открывать, жарынь!

Любава все-таки приоткрыла гроб и едва не упала в обморок: колода кипела крупными белыми червями, под шевелящимся покровом которых тела было почти не видать.

– Говорил я тебе!
– в сердцах выговаривал Иван судорожно рыдавшей сестре.
– Давай хоронить скорее!

– Он?!
– все же переспросила Любава.

– Он!
– отозвался Иван.
– Признали тамо... Я у коломинчан прошал. Нашелся, впрочем, и памятный знак - боевой зятев засапожник с тамгою на рукояти, случайно не снятый с мертвого тела победителями, - почти по тому одному и узналось.

Он уж не стал рассказывать сестре всего поряду, что пришлось перевидать, пока подбирали трупы. Сам неделю, кажись, не мог смыть с рук мерзкого запаха гнилой человечины, или казалось так? И в бане выпарился, и то по первости не помогло!

При деятельном посредстве московских бояр мир был вскоре заключен, а прослышав, что против него готовится выступить сам Юрий Дмитрич, брат великого князя, Иван Владимирович Пронский уступил и отступил. Вернул Федору Ольговичу рязанский стол и заключил вечный мир <по любви>. И было вдвойне обидно, что мужики погинули дуром, ни за <так>, за то только, чтобы Проня опять отделилась от Оки, и взамен сильного Рязанского княжества, как было при Олеге Иваныче, образовались два слабых, как было допрежь него, в обозримом недалеко уготованных к поглощению не Ордой, так Литвой, не Литвой, так великим князем Владимирским...

Схоронив зятя и справив поминки, сидели опустошенно с сестрой в потерявшем хозяина доме. Иван уже переговорил со старостою зятевой деревеньки, что тоже приезжал на поминки, распорядил делами.

– Вота што, Любава! Езжай-ко ко мне, на Москву!
– предложил сестре. Со всема! С Дунькой твоей и с сыном! Иного мужика поздно тебе искать. Будешь у меня за хозяйку, а кормы твой Онтипа и в Москву заможет возить!

Любава похлюпала носом, вытерла слезы концом платка, молча покивала, соглашаясь. Сказала, помолчав:

– Твоего Ванюху давно женить пора!

– В нашем роду мужики николи рано не женились, - возразил.
– Успеет!

– А Серега? (Она уже, видно, прикидывала, как станет хозяйничать в братнем дому.)

– Серега, поди, во мнихи пойдет! Его стезя такая, в книгах весь, греческую молвь учит! Покойный Киприан его к себе подручником брал! прибавил он со сдержанною гордостью.
– Он и дома-то не живет, боле там, в митрополичьих палатах при книжарне владычной! Мне тут долго толковал о конце мира...

– Будет конечь-то ему?!
– все еще всхлипывая, вопросила сестра.

– Как не быть! Всему бывает конец!
– рассудительно отозвался Иван.

– Може, вот с концом седьмой тысячи лет и воспоследует!

Сестра беспокойно глянула на него.

– Не сумуй!
– успокоил Иван.
– Мы с тобою давно умрем к тому времени!

– Деток жалко!
– возразила сестра.
– Что ж они-то... И не пожить ладом...

– И детки наши успеют пожить! Без малого сто лет ишо! Эко! Да и все то в руках Господа!
– перебил он сам себя.
– Не сумуй!

Справили покос. В доме на Неглинной, притихшем было со смерти матери, снова становило шумно. За стол садились едва не вдесятером: Василий Услюмов с татарской женой тоже пока жил у Ивана Федорова. Агаша ходила толстая, в распашном сарафане без пояса, и в перевалку, как утка, - на предпоследнем месяце была. Поздний Любавин сын ковылял по горнице, хватал за колени всех мужиков подряд, путаясь в том, кого ему называть тятей? Тем паче что все в черед брали его на руки: и хозяин дома Иван Федоров, и его старший сын Иван Иваныч, что подкидывал визжащего от ужаса и восхищения малыша к самому потолку, и вечно пахнущий конем Гаврило, что учил его ездить верхом на лошади, и тот, темный, густобородый, строгий дядя Василий, что тоже брал иногда на руки и пел ему тихонько грустные, на каком-то ином языке сложенные песни. А то врывался в дом светловзвихренный Сергей, рассеянно взлохматив головенку малыша и посадив его на колено, начинал сказывать о каком-то далеком Царском Городе, о том, что оттуда должны прислать на Москву нового владыку - главного попа городского, как уже начинал понимать Любавин отрок.

В доме, с приходом Сергея вовсе становилось шумно и радостно. Обе стряпеи бегали тогда взапуски, подавая на стол. Любава чинно присаживалась к краю, вместе с Агашей, которая тяжело дышала, как галчонок раскрывая рот, и вертела головой, вслушиваясь во все еще малопонятную ей русскую молвь.

В конце июня дошли вести, что погорел Ростов - весь - выгорела даже соборная церковь. В огне погибло до тысячи народу и посылали мастеров в помочь туда, помогать избывать беду. Из Литвы приходили разные вести. Витовт на сей раз рассорился со Свидригайлом и дело дошло почти уже до войны. Василий первым вызнал от Ивана Кошкина, что литовского князя сожидают на Москве, и что великий князь уже пересылался с ним грамотами.

Спорили, сидя за столом.

– Засядут ли литвины наших бояр, а там и все мы попадем под Литву, как куропти!
– хмуро говорил Иван.

– Не скажи!
– вертел головой Василий.
– Вишь, Витовт теряет, мы берем! Со Швидригайлом какая ни есть литовская сила к нам придет!

– Навидались литвинов досыта!
– недовольничал Иван.

Сын тоже подавал голос:

– Там не выстояли противу Витовта, здесь замогут ли?
– Сергей подымал строгий взор, усталый от постоянного книжного чтения и свечного огня. Очами озирал собрание старших:

– Были бы крещены по православному канону!
– говорил.
– Не Литва страшна, а католики.

– Чего нового-то владыку не шлют?
– ворчливо вопрошал отец.

Сергей передергивал плечами.

– Бают, рукоположили уже!

– Грека али русича?
– не отступал отец.

– Грека, кажись!

– Киприан, то был свой, хош и болгарин...
– раздумчиво тянул Иван Федоров, прожевывая кусок вареной говядины, - а ныне - неведомого кого пришлют?

– А што тебе?
– забывшись, прошал Василий.