Чтение онлайн

– Отец мой ишо ратовал тут!
– сказывал Федоров без улыбки на лице. Владычным даньщиком был! Так я от ево навычен к делу. А нашим мужикам пальца в рот не клади, всю руку откусят! Да и волостели иные... Не то бы слово молвить... Дак не было тебя сколь летов! Ныне и не соберешь ничего, вот ищо Петров корм... Дак тово тоже ждать и ждать! Месяца три... Сочти сам! Да и разорена земля! В иных селах и людишек, почитай, не осталось!

Вот с конца апреля начинают пахать у нас. А сеют ячмень по первости, там уж овес, горох, чечевицу, со второго мая уже и яровое: рожь да ярицу. Поди, и не видал ищо? Лукно такое вешают на шею себе, пестерь, а до того кулич с Пасхи останний покрошат в эту рожь, в кадь прямо. После разуются старики и босиком идут. Тоже не просто и сеять! У иного - горстью кинет, горстью и летит... А надо так-то, положае, ровно чтоб! Бабы тем часом репу сеют, тоже в рот наберут да плюют: семя-то мелкое, иначе и никак! Лук садят, морковь, иное што... Отсеютсе, зачинают <парить пары>, пахать под озимые, <орать>, у нас говорят, тогда токо и слышно, как пахарь на лошадь покрикиват - стало, орет пашню! У нас, как первый год - зимовая рожь, на второй - яровое: ячмень, овес, горох, чечевица, гречиха... На третий пар, земля отдыхает, а там опять рожь. С Петрова дни - покос. А вот до покоса и собирают Петров корм, остатки, значит, все выгребут. А токо иные владычные деревни местные вотчинники под себя забрали, а где и сам епископ на твои вотчины руку наложил; без хозяина, дак! Великие бояра тоже... Его ты уж, батько, сам смотри! Заможешь с князем перемолвить...

Посельский не договаривал, было понятно и так. Федоров чуть улыбнулся, прищурил зрак: <Самая его веселая пора - покос! Бабы вырядятся, што на праздник! Песни в лугах! Детишки один другого в сене валяют, шуму тут, смеху! Ну и комарья, конешно, хватает, коли ветра нет, дак и мужики... Платком морду замоташ, што баба... Да и за шиворот, когда мечешь стога, насыпет сенной трухи... Работаш до поту, вестимо. В ночь соснешь каких три часа, и за косу али горбушу... Я-то нынче косой кошу, брат надоумил, легше! Кланятьце не нать! На покос у нас, как и на жнитво, целой деревней выезжают, в селах - как вымерло, какая старуха древняя с малым дитем сидит, а так - все в полях! С десяти, а то и с семи лет и косят, и ставят копны, девки, те сено гребут, а опосле и жнут, и снопы вяжут... А первый сноп когда повезут, и девчушку какую нарядят, и венок ей наденут из васильков - любота! Обмолот тоже... Когда и в десяток цепов, таково складно: таки-таки-тук, таки-таки-тук - словно пляска идет, цепинья-то так и прыгают!

В июле уже начинают жать рожь. Первого августа сеют озимую рожь новыми семенами. Весь август убирают яровой клин, когда и сентября прихватят. Потом огороды, к первому октября все убрано с поля и расстилают льны, до пороши так и лежат, мокнут. Тут уж в кучки сложат, и всю зиму с ним возятсе. Вот как уберут огороды, тут тебе, батько, будет осенний корм, а на Рождество самый главный - Рождественский. Тут и мясо, и говядина, и баранов тебе, и свиньи, и птица битая - возами везут на Москву! Ты, батько, распоряди, штобы соль была, да бочки под рыбу починили загодя, да пропарили... Есь у тебя мастеров!

Фотий не ведал еще, есть ли, нет бочарние мастера, но почему-то уверился враз, что таковые есть и их надобно токмо вызвать, быть может, наказав о том вот этому неулыбчивому посельскому.

– Иван... Федоров?
– переспросил Фотий, отпуская посельского. Сергей Федоров, что у меня в свите был, писец и толмач, случаем, не родич твой?

– Сын!
– с просквозившею в голосе невольною гордостью вымолвил посельский.
– По книжному делу пошел. Ево ишо батька Киприан к себе брал, в книжарню...
– он опустил взгляд, помялся несколько (оба уже стояли), решился все же вопросить:

– Полюби пришел он тебе, батько, ай нет?

Фотий улыбнулся, провожая посельского до дверей.

– Полюби, полюби!
– и сам, стоя уже на пороге, вопросил в свою очередь: - Во Владимире бывал ли?

– Как не бывать!
– отмолвил Иван.

Фотий хотел было разом созвать толкового посельского с собою во Владимир, но подумал, что еще не время баять о том, и только кивнул.

Уселся, однако, с огромным облегчением в душе и на взошедшего келейника глянул веселым зраком. Дела устраивались, и люди начали появляться - вот первый из них!

<Церковницы церковью питаются>– в мае последовал первый и большой дар митрополии от московского воеводы, дяди великого князя, Владимира Андреича Серпуховского, который умирал, и при смерти одаривал церковь деревнями, землями и добром.

Фотий, когда явился в каменный терем московского воеводы со Святыми Дарами, дабы и причастить, и соборовать умирающего, был, разумеется, всячески извещен, что перед ним второй, после великого князя, человек на Москве.

Владимир Андреич лежал большой и тяжелый, зорко оглядывая преосвященного, нового духовного хозяина Руси.

– Вот, умираю, - высказал.
– Жаль, ты батьку Олексея не застал! добавил почти непонятно для Фотия. Прошлое, которым гордились тут, на Москве, взирало на него глазами этого грузного, красивого старца, царственно умиравшего в своем каменном дворце, под тяжелыми сводами, расписанными покойным греческим мастером Феофаном.

– Полюби тебе Москва?
– вопросил задышливо, опять помолчал.
– Бойся нижегородских князей!
– молвил. Владимир Андреич, видимо, начинал путать митрополита с племянником своим, великим князем. Глянул еще раз, уже мутно, добавил с расстановкою: - Не нать было, Едигея дразнить...
– и, совсем уже тихо: - Схимы не хочу, не нать!

Серпуховский князь зримо умирал. Умирал у Фотия на глазах. Царственно умирал. Прошлый век, со всеми его бедами и величием, умирал, отходил вместе с ним.

В Новом Городе в том же году преставились посадники Юрий Дмитрич и Кирилл Ондреянович, а за год до того Тимофей Юрьич и Есиф Захарьинич великие мужи, с которыми отходило в прошлое ратное величие вечевой республики. В том же 1410 году новгородцы <отложили куны> и стали торговать <лопци и гроши литовскими, и артуги немецки> (вскоре, впрочем, им предстояло понять всю невыгоду употребления у себя иноземной валюты).

Прежний век, задержавшись на десятилетие, зримо отходил в прошлое, освобождая место чему?
– это было еще неясно.

Владимир Андреич трудно открывает глаза. Тяжело смотрит на Фотия: <Ты иди, батько!
– говорит.
– Ишо не умру!> И прошает - в толпу суетящейся прислуги, в заплаканное лицо жены и испуганно напряженные лица детей: <Василий где?>

Это ему, Василию, надобно сказать и про Данилу Борисовича Нижегородского, и про Витовта, и про своих детей - не опалился бы на них после смерти отца!

– Где Василий?!
– требовательно повторяет он и сопит, тяжко дышит, не желая умирать, пока не повидает племянника.

А Василий все не идет. Уже и четвертый посыл за ним: дядя умирает, зовет! Софья кидается впереймы, когда Василий наконец застегивает выходной зипун. Молча отстраняет Софью, пытающуюся его удержать, бросает немногословно: <Надо, мать!> И Софья сникает. Ведает, что удержать Василия мочно, когда он кричит, топает ногами, шваркает посуду об пол. Но когда говорит вот так, тихо, глядя оловянным тусклым взором куда-то вдаль, нельзя. Говорит уже в спину супругу, не надеясь удержать: <Он-ить, с тобою не желал и ряд заключать!> Василий смотрит тем же далеким взором и дергает головой. Молча выходит.

Терем Владимира Андреича в двух шагах. Токмо ради достоинства княжого, надобно садиться верхом, уставно ехать, уставно слезать с коня..

Дядя не спит. Взгляд его мутен и говорит он уже хрипло:

– Дождал... Детей на тебя оставляю... Будут служить... Не обидь... Мы с твоим отцом всю жисть были вместях, как Кейстут с Ольгердом... И Нижний... Берегись! Пока Данило жив - берегись! Фотий-то во Владимир ладит? Вот, пущай...

Серпуховский володетель смолкает, начинает шевелить пальцами. Обирает себя!
– тихонько проговаривают в толпе. Василий глядит немо. Слез у него нет, и ему неудобно и горько от того, что не чует он великой, исторгающей слезы, любви к своему дядюшке, с которым у него едва не началась котора княжая, да и после... Или опять Софья виновата в том, что не стал он близок Владимиру Андреичу, что в тайне завидовал его силе и богатству, слушал наушников, гневал, когда не нать было того...