Чтение онлайн

Но вот Федоров и Дружинин входят на трибуну, сооруженную посредине поляны.

— Товарищи, от имени Волынского подпольного обкома партии поздравляю вас с великой радостью, — провозглашает Федоров. — Красная Армия вчера вступила в столицу нашей Украины — город Киев!

— Ура! — кричат тысячи голосов. — Да здравствует наша Красная Армия! Да здравствует Коммунистическая партия!

— Товарищи, — продолжает Федоров, — еще одно радостное событие у нас. Центральный Комитет партии, Верховный Совет УССР и Совнарком Украины вручили нам боевое Знамя.

Под дружный гул голосов Федоров передает знамя Рванову.

— И еще у нас сегодня радость, товарищи! По поручению правительства мы награждаем медалями следующих бойцов нашего соединения.

Он читает большой приказ, в котором названы Кривцов, Зубкова и многие другие партизаны.

После выступлений командира все подразделения проходят мимо трибуны. Бойцы вооружены прекрасно, но одеты — кто как. Иные в ватниках, иные в пальто, многие в венгерских или немецких шинелях; кто в пилотке. кто в шляпе, кто в шапке-ушанке.

Вечером у Федорова в большой бревенчатой хате, врытой в землю, товарищеский ужин. За столом, сколоченным из бревен, собралось более ста человек. Горит десятилинейная керосиновая лампа и толстые сальные свечи. Большой выбор блюд; несколько баянистов, скрипач. Речи, тосты, шумные разговоры.

Вдруг становится тихо, отчетливо слышен голос Дружинина:

— Тысячу восемьсот километров лишних им нужно сделать окольными путями, чтобы доставить свои поезда на фронт, в обход парализованного нами Ковельского узла. Около пятисот немецких эшелонов мы взорвали за лето и осень. Штаб партизанского движения Украины телеграфирует нам: «Поздравляем с крупнейшей победой».

Шумные восклицания, музыка, говор И опять тихо.

— Дорогие друзья, — говорит Федоров. — Несколько дней назад немцы еще раз пытались окружить нас и стереть с лица земли. И еще раз это им не удалось. Почему? Разве не хватило бы им солдат, артиллерии и танков, чтобы разгромить наше соединение? Армия у них еще огромная, вооружена до зубов. Но захватчики — чужие всюду. Чужие они и здесь, как были чужими у нас на Черниговщине. И в этом главная их слабость. Там, на Черниговщине, мы действовали среди коренного советского населения. Здесь население было запугано, отравлено фашистской пропагандой, ложью националистов. Однако в решительную минуту оно оказалось всей душой и до конца с нами. Что это значит? Это значит, что во всем мире трудовой народ, как бы он ни был задавлен, верит нам, коммунистам, считает нас своими.

Первый час ночи. Веселье в полном разгаре. Наливаю чарку, чокаюсь с Аней:

— За будущего врача — Аню Зубкову!

Она, поперхнувшись, отмахивается:

— Ой, Тимофей Константинович! Зачем шутить в такой день!

— Что такое? — подходит к нам Федоров.

— Аня обиделась. Считает шуткой мой тост — «За будущего врача Зубкову».

Федоров делает большие глаза:

— Почему шуткой?

Лицо у Ани раскраснелось.

— Алексей Федорович, какой же я врач? Этому нужно учиться много лет. Готовиться. А я уже все забыла, чему и в школе учили. Сколько времени ушло.

— А практика, которую вы здесь проходите! Разве она ничего не стоит? Будете учиться! Все будете учиться! Поможем, — весело, убежденно говорит Федоров.

Григорий Васильевич Балицкий, командир отряда имени Сталина, привез с собой раненого.

— Товарищ Гнедаш, доставил к вам бойца нашего отряда минера Соболева. Толковый человек, бывший техник-строитель. Оторвало взрывом кисти обеих рук. На левой руке осталось два раздробленных пальца. Наш врач в отряде его лечит давно, больше месяца, но говорит, что придется отрезать левую руку по локоть.

Соболева вносят в операционную. У него широкое круглое лицо, умные улыбающиеся глаза. Виноватая улыбка. Он стыдится своей беспомощности, своего ранения.

— Доктор, смогу ли я сам исправить свою ошибку?

— Какую ошибку?

— Говорят, минер ошибается только раз в жизни. Его ошибки исправляют другие. Я хотел бы сам исправить свою ошибку.

Снимаем бинты с левой руки. Тяжелое воспаление мышц, сухожилий, лимфатических желез, лимфангоит. Спасти руку можно, но это потребует длительного, сложного лечения.

Делаю Соболеву пять широких разрезов в плече и предплечье, риванолем и сульфамидами останавливаю воспалительный процесс, путем ряда последовательных пластических операций восстанавливаю большой палец, некоторое подобие указательного пальца.

Два пальца уже дадут Соболеву возможность самостоятельно есть, одеваться, продолжать воевать и даже писать. Но пока больной совершенно беспомощен. Руки его забинтованы. Он не может взять кружку, стоящую рядом с ним, не может держать перед собой книгу, газету. Сестры кормят его с ложечки.

Первые дни Соболев лежит молча, присматривается к порядкам в госпитале. Никогда ничего не просит. Видит, что таких, как он, совершенно беспомощных больных, в госпитале немало, а сестер не хватает, и они сбиваются с ног. Молчит. Ни на что не жалуется.

Аня особенно внимательно следит за такими молчаливыми, совестливыми больными. Даст пить, поправит постель, посидит рядом, поговорит. Занимается другими ранеными и вдруг оглянется и смотрит, как Соболев, что с «молчаливым»? Шевченко чаще, чем к другим раненым, присаживается к Соболеву, читает ему вслух. По глазам Соболева вижу — он понимает все. Замечает каждый дружественный взгляд, брошенный на него издалека. И словно ждет, как выразить свою признательность.

Однажды, подходя к госпитальной землянке, слышу сильный, прекрасный голос и песню, хватающую за сердце:

Кто это, где это? Как будто Лемешев поет в нашей землянке!

Георгий Иванович стоит под деревом в позе человека, застигнутого врасплох, смотрит вдаль и слушает песню, идущую из-под земли. Схожу по узким ступенькам, открываю дверь — поет Соболев.

Не всякому человеку открыта душа песни. Есть и сильные, хорошо поставленные голоса, которые, однако, не трогают, только играют чужой им мелодией, чужими словами. И есть голоса, умеющие вложить в простой напев глубокое, искреннее, свое чувство. Такой голос был у Соболева. Он пел народные песни и арии из опер так, словно сам их написал. И когда мы слушали, казалось, каждая песня рассказывает не о чем-то постороннем и далеком, а о нас, партизанах, о нашей лесной жизни.

Раненые наперебой просят Соболева: «Спой арию Ленского…», «Реве та стогне…», «Лучинушку…» И он поет. Поет безотказно, вдохновенно, радуясь, что может быть полезен людям. Вижу, как слезы блестят на глазах раненых и сестер. Но это не слезы уныния, это хорошие слезы. «Жить, жить, давайте жить еще энергичнее, еще дружнее!» — зовет нас песня.

Кривцов и Нюра видят, как трудно приходится нашему медицинскому персоналу, и стараются выздороветь поскорее. Кривцов тайком от меня упражняется в ходьбе без палочки. Нюра пробует вставать, хотя рана на ее левой ноге открыта.