Чтение онлайн

— Со мной что-то не то творится. Чтоб я когда прежде… По морде дать за такое — это святое, без вопросов. Припугнуть, пообещать в другой раз руку сломать, и никакого другого раза не будет с гарантией. Не понимаю, что меня накрыло. Надышалась каких-то выхлопов, чтоб их! Полсераля истеричек, и я туда же, как будто они заразные. — Она сжала кулаки — костяшки побелели, остатки злости ушли из запаха, сменившись острой, мучительной виной и страхом. — Я вот думаю, вдруг это… ну, оно? Гормональный взрыв, все такое? Вдруг дальше хуже будет? Видала я анх с поехавшей крышей, бездна упаси.

— Иди сюда, — позвал Асир. — Ты не только надышалась, ты еще и набралась всякого. С Дикой Хессой, что ли, переобщалась? Иди ко мне, — повторил он, протягивая руку ладонью вверх. — Если бы захотела, ты могла бы свернуть Нариме шею, могла бы придушить ее так, что вряд ли тебя успел бы кто-то остановить. Нет, ты не хотела убивать, но ты была очень зла.

Лин поднялась с усилием, как будто каждое движение давалось ей тяжело. Прошла через комнату, схватилась за протянутую руку, прерывисто вздохнула и села, привалившись всем телом, уткнувшись лбом в плечо. Дрожала, дышала неровно, Асир гладил ее по спине свободной рукой, а она вздрагивала, будто давила в себе рыдания.

— То, что ты чувствуешь, нормально, — тихо говорил Асир. — В этом нет ничего дурного и ничего страшного. Просто ты не привыкла к такому, не научилась справляться со своим зверем тогда, когда учатся другие. Кто-то выпускает его криками, кто-то слезами — тебе кажется странным и то, и другое. Ты боишься. Не бойся, приручи его. Тебе хватит сил. Он ждет этого всю жизнь, он скучает, он часть тебя, усыпленная, запертая в клетке. Теперь он пробуждается, и это пугает вас обоих. Он не умеет жить вообще, а ты не умеешь жить с ним. Это будет непросто, но ты справишься. Разве тебе не нравятся сложные задачи?

Асир коснулся губами встрепанной макушки. Лин успокаивалась в его руках, не так, как Нарима, гораздо медленнее, потому что была сильнее, разумнее, опаснее, не умела и не хотела зависеть от кродаха, а привыкла справляться сама. Нюхать начальника и довольствоваться этим. Асир посмеялся бы, если бы не понимал отчетливо: ничего смешного в этом нет и не было никогда. Будто такой малости могло хватить нормальной анхе. Но Лин хватало. А Асир не хотел давить на нее, не хотел опьянять и лишать способности думать, оценивать и принимать решения. Все должно было происходить само, постепенно, так, как и задумано природой, без вмешательства посторонних, без изобретенных клибами препаратов.

— Я уже привыкла к мысли о течке, — сказала вдруг Лин, глухо, напряженно, будто через силу. — В конце концов, в самой вязке нет ничего страшного, а то, что мозги отшибает, так я ж под присмотром буду. Но если без течки такое… Не хочу превращаться в психованное дерьмо. Я ведь сейчас даже вспомнить не могу толком, что было. Увидела, как она мой блокнот листает, и все. Пелена перед глазами. Не знаю, как я, а мой зверь точно был очень зол. В горло бы вцепился не глядя. — Она то ли всхлипнула, то ли это был смех: — Кажется, в горло и вцепилась. Удивительное единодушие с моим зверем, что скажете?

— Скажу, что он сильнее тебя и будет сильнее до тех пор, пока ты не примешь его, не попробуешь быть с ним на равных, а потом не научишься контролировать. Я не посоветовал бы этого другой. Большинству анх это не нужно, их такому не учат. Потому что их зверь с рождения и до смерти — их единственная защита. Но ты привыкла защищать себя сама. Скажи я тебе, чтобы ни о чем не думала, не пыталась ничего контролировать и, боюсь, в моем серале могло бы появиться несколько трупов. Тот, кто не обделен властью, или силой, или дополнительными возможностями, в первую очередь должен думать о последствиях, если он все еще человек.

Лин кивнула. Медленно, очень медленно дыхание становилось ровнее, успокаивался запах, вновь делаясь почти незаметным — хотя нет, все равно оставался сильнее, чем прежде. «Значит, больше не боишься течки?» — Асир задержал ладонь на шее и не вернул на спину, а зарылся во встрепанные волосы, притянул к себе. Перебирал пальцами пряди, в полумраке комнаты казавшиеся темными, ждал.

Наконец Лин окончательно успокоилась, и он заговорил снова:

— Когда-то я едва не убил свою первую анху. Кродахи созревают раньше, и в голове еще нет ничего, кроме жажды обладания. У меня в голове было больше: я уже тогда носил титул наследника, отец видел во мне преемника, мне было позволено все, без ограничений. И я чуть не убил ее. Просто потому что мог. Потому что нравилось чувствовать свою неограниченную власть. Смотреть, как она извивается подо мной, слушать, как кричит от боли, и видеть, что никакая боль не затмит удовольствия — животного наслаждения, которое она испытывала, когда я брал ее так, как хотел. Мне нравилось, как она хрипит, когда я пережимаю ей горло, как закатываются ее глаза, как она беспомощно хватает воздух, каждый глоток которого может стать последним. Это было прекрасное чувство, мой зверь был счастлив, а я мог все.

Отец запер меня в карцере. После того, как я вырвал из стены цепи, вывихнув обе руки, после того, как ободрал ногти о стены и помял дверь из цельного дерева и металла, ничего не изменилось. Я просидел так еще неделю — до конца первого гона, мог бы и умереть, и сойти с ума там. Потом просидел еще неделю, и еще. Отец не выпускал меня месяц. А я не понимал, почему. Я не собирался душить своего зверя, не хотел контролировать его, потому что мне нравилось то, что он чувствует. Власть, возможности, сила. Нравилось все. Отец смотрел на меня так, как не смотрел на самого последнего преступника. Он ничего не объяснял, потому что я бы не услышал. Должен был понять сам. И однажды я понял. Мне понадобилось очень много времени. Но я был юным, глупым, злым и самонадеянным. Ты другая, ты слышишь меня.

Лин слышала. Она подняла голову и смотрела, и в ее глазах не было ужаса, хотя Асир почти ждал этого. Ужаса, отторжения, хотя бы настороженности.

— Ваш отец был… — она замолчала, и теперь Асир уловил изменение: да, ужаса не было, но на какое-то почти неуловимое мгновение появилась боль, а потом… Потом Лин закрылась. Стала спокойной и собранной.

Он мог бы вызнать все, давлением или лаской, но то, что должно быть сказано, рано или поздно скажется само. Лин доверяла ему, а значит, для такой реакции имелись особые причины.

— Отец был мудр, — сказал Асир, испытывая застарелую, привычную грусть. — Они оба были мудры, и отец, и мать, каждый по-своему. И оба давали мне больше, чем я заслуживал. Сильный — не сломается. А слабый… Слабым я быть не хотел. Ты тоже не хочешь. Поэтому скажи мне сама, заслуживаешь ли ты наказания за то, чего едва не сделала?

— За то, что сделала, — поправила Лин. — Помыслы не караются, только действия. Она рылась в моих вещах, а я подняла на нее руку. Да бездна забери, меня от нее оттаскивали! — Она вдруг замерла, сквозь хрупкое спокойствие полыхнул ужас. Спросила ровно: — И что у вас полагается… за такое?

— Ты ведь знаешь, какое наказание сераль считает самым страшным, — Асир не спрашивал, он чувствовал: да, Лин знает, и этот ужас в ней — от мысли о казармах. — Но еще ни одна анха не оказалась там за первый и единственный проступок. Там те, кто не понимает очевидных вещей. Кому не помогает ни второй, ни третий шанс. Таких не будет ни здесь, ни внизу. А ты отправишься в карцер до утра, так же, как и Нарима, — Асир усмехнулся. — Темнота и одиночество вряд ли могут тебя напугать, но ты уже жалеешь о том, что случилось, и не потому, что боишься наказания. Большего мне не нужно.