Чтение онлайн

Лин вскочила. Недалеко от зарослей жасмина был фонтан — как раз то, что ей сейчас нужно. Сунуть голову в холодную воду, пока мозги не вскипели. Или даже не только голову.

На бортике сидела Хесса, уткнувшись в книгу. Заметила, хотела что-то спросить, но Лин запрыгнула в фонтан и присела, окунаясь до плеч. Вода показалась даже не холодной — ледяной, но Лин, злобно сказав: «Так тебе, идиотке, и надо!», — плеснула в лицо, потом и вовсе окунулась с головой, и лишь затем встала на ноги.

С волос текло, тонкий шелк облепил тело, и почему-то хотелось зарыдать. Лин вылезла из фонтана, села в траву и тихо выругалась. Собственный голос показался чужим — жалким и жалобным, беспомощным.

— Обалдеть, — выдала Хесса после долгой паузы. Она прижимала книгу к груди, будто драгоценность, — видно, спасала от брызг, которыми Лин наверняка окатила и ее, и все вокруг. — Ты чего?

— Я дура, — убито сказала Лин. — Полная и конченая.

Хесса быстро огляделась по сторонам, вытягивая шею, и соскользнула с бортика, устраиваясь на коленях рядом.

— Рассказывай, ну. Что-то случилось у владыки?

— Не знаю. Наверное, можно и так сказать. — Разве назовешь простым словом «случилось» разговор, от которого до сих пор стыдно.

Прикосновения и запах владыки, и вот то, что встало сейчас перед глазами, вызывая тоску и желание выть…

— Он просто спрашивал. О всяком, не только о зверинце. А я… — Лин всхлипнула, повернулась к фонтану и плеснула в лицо еще воды. Вытерла глаза ладонями. Сказала, сама не зная, объяснит этим все или еще больше запутает: — Течка скоро.

Хесса потерла лоб, спросила, отвернувшись, глухо, будто через силу:

— Он тебе нравится, да?

— «Нравится»? Знаешь, я раньше тоже бы так подумала, а теперь… Нравиться может сорт кофе, или кидать дротики в мишени, или картинки Сальмы. А он… он такой… У меня от него крышу сносит, по-другому не скажешь. Вот и выставляю себя бездна знает какой идиоткой.

— Я понимаю, — Хесса передернула плечами. — От него тут, по-моему, почти у всех крыша слетает, это не новость. Но не все от этого выглядят, как ты, и не все скачут по фонтанам. Это не мое дело, и на твоем месте я бы, наверное, просто врезала тому, кто в такое лезет, но… Ты же довольно часто с ним видишься, нет? И на ярмарке была, и… — она неопределенно повела в воздухе рукой, — вообще. Я даже встретила тебя впервые вместе с ним. У вас что за отношения? В смысле… Да гадство, не умею я про такое! Как эти безмозглые куры обо всем запросто говорят?! — она вскочила, повернулась к Лин, раскрасневшаяся и разозленная. — Трахаетесь вы или нет? Не хочешь отвечать, лучше правда просто врежь.

Лин со стоном спрятала лицо в коленях. Как вообще о таком можно говорить, хоть запросто, хоть нет?! Хотя с Асиром почему-то и не о таком — можно.

— Ладно, я поняла. Лучше мне сейчас заткнуться.

Наверное, Лин не должна была отвечать, тем более что Хесса не требовала и не обиделась бы на молчание, она умела вовремя остановиться. Но Лин хотела с кем-то поделиться болью, с кем-то, кто может понять и промолчать.

Она подняла голову. Хесса снова села рядом, и это было хорошо, потому что получалось говорить так тихо, чтобы самой еле слышать.

— Не трахаемся мы. Я вообще еще ни разу… не трахалась. Меня ждет первая течка, и это очень плохо. Не знаю, что будет. А с ним — не страшно. Понимаешь? Он совсем не добрый, но с ним не страшно! А я… я не смогла спросить, возьмет он меня или нет. Язык не повернулся.

— К-как первая? — Вид у Хессы стал такой обалдевший, будто ей только что сказали, что Сальма — кродах, а профессор Саад открыл приют для маленьких анх.

— Вот так. Там, где я жила раньше, были лекарства, чтобы останавливать течку. Жила спокойно без всего этого… траха и сопутствующих сложностей.

— То есть… Да это ж просто… Я хочу туда, где ты жила! Но как такое может быть? И почему ты не вернешься? И где это, бездна забери?! Ладно, ладно, я не спрашиваю. Не буду, — Хесса вцепилась в свою книгу так, что побелели пальцы. Глубоко вдохнула. — Он знает, что ты никогда?..

— Знает. Не пойму, жалеет меня или считает дурой и ничтожеством. А может, то и другое сразу. Но, в любом случае, здесь этого лекарства нет и не будет. Никогда. А туда — ход закрыт. Совсем, — Лин опустила голову, вдохнула запах, почти не смывшийся водой, и вдруг призналась: — Если бы можно было обратно, не знаю… я… С ним я бы попробовала, даже если бы не попала в такую жопу. Только вопрос — он бы захотел? У него, вон, целый сераль. Красивые, опытные. А тут я вся такая… дурная. Я никогда еще… так.

— Это плохо. Очень плохо. Во время течки выбирать не приходится. Но из меня советчик в таких делах, конечно… Сама не знаю, что делать. Сижу и жду как идиотка… — Хесса отложила книгу, нервно переплела пальцы. — Я бы, наверное, тоже не смогла спросить. Но слушай, он же ни с кем из сераля больше не общается так много. Не считая Лалии, но она все-таки митхуна и вообще одно большое исключение. Вряд ли только из жалости. Из жалости он бы мог… ну, не знаю, дворнягу какую подобрать, — она вдруг осеклась. — Слушай, извини, что-то я не то говорю.

— Да я как раз на такую дворнягу и тяну, — согласилась Лин. — Которую подобрали и приютили, потому что идти ей некуда. Но это… нет. Ему интересно. Он меня расспрашивал, как у нас что. Но вот та история, которая со мной из-за того лекарства — ему не нравится. Сказал, что тех, кто это придумал, отправил бы на плаху, потому что нельзя так извращать природу. И когда я говорила, что не хочу быть анхой, ты бы видела, как он на меня смотрел. Как на мерзость. А сейчас… Оно только-только прошло, понимаешь? И я как будто не я, хочу, чего раньше не хотела, смущаюсь как дура там, где раньше повода для смущения не видела. Я боялась течки — просто того, что она будет. А сейчас боюсь, что он меня не возьмет. Это нормально вообще, а?

— Я всю жизнь боялась течки. Ненавидела ее и боялась, потому что… — Хесса заговорила еще тише, будто не с кем-то, а сама с собой, так что Лин еле разбирала слова. — Это был гробаный кошмар. Не просто подстилка, даже не просто подстилка, которую имеют как хотят, а гораздо хуже. Подстилка хотя бы боли не чувствует. Я потом до следующей течки еле успевала разрывы залечить, кровоподтеки свести и с мордой что-нибудь сделать, потому что им, мерзким кродахам, не все равно, какая у анхи рожа. Сами фингалов понаставят, а кому и зубы выбьют, а потом рыло воротят.

Она помолчала, покусала костяшку на пальце и отвернулась.

— Я здесь в первый же вечер хотела сдохнуть. Вазу какую-то грохнула. Да мне поровну было чем, честно говоря. Потому что всякого о дворце наслушалась. Что здесь еще хуже, чем в трущобах, что владыка по-разному развлекаться любит. Например, отдавать анху на круг стражникам и смотреть. Или дворцовым извращенцам — так же. И знать я здесь никого не знала, и договариваться было не с кем, и все дырки в единоличное пользование предлагать, чтобы пометили, некому. Да и зачем я им, здешним? У них тут благородные, знатные, нежные, а я кто? Шваль трущобная. Короче… разное передумала. Дохнуть мне не хотелось, конечно, но… казалось, так лучше. А потом… потом я много всякого про течку узнала. Это не было… ни больно, ни унизительно. Но теперь как подумаю, что меня не он, а кто-то другой трахать будет, тошно делается, хоть вой. Я не знаю, что это. У меня тоже такого не было никогда. И не знаю, как у других бывает. Но для меня сейчас это нормально, да. То, что ты говоришь. Вернее, ненормально совсем, конечно, меня никто не выбирал, и мне выбирать нельзя, никому из нас нельзя, потому что потом… совсем край может быть, вот что. Но не получается по-другому. И это бесит.