Чтение онлайн

Переходя из монастыря в другой, братья брали его с собою в дорогу: из Болоньи в Модену, из Пармы в Кремону, из Пистойи в Лукку. В Пизе он почувствовал себя озаренным истинною верой.

Когда он спал на стене, окружавшей дворец епископа, его разбудил звук букцины. На площади толпа детей, с вербами и зажженными свечами, окружала дикого с виду человека, трубившего в медный рог. Дольчино казалось, что он видит святого Иоанна Крестителя. У человека была длинная черная борода и темная мешкообразная власяница с широким красным крестом от шеи до пят. Его опоясывала звериная шкура. Он воскликнул ужасающим голосом: «Laudato et benedetto et glorificato sia lo Padre». И дети громко вторили ему. И продолжал: «sia lo Fijo» — и дети подхватили то же. И еще продолжал: «sia lo Spiritu Sancto», — и дети повторяли за ним. Потом он запел с ними вместе: «Alleluia, alleluia, alleluia!» И вострубил он, и начал проповедовать. Его слово было терпким, как горное вино, но оно привлекало Дольчино.

Где бы ни звучала букцина монаха, одетого власяницей, Дольчино приходил, преклоняясь перед ним и завидуя его жизни. То был человек невежественный и неистовый. Он не знал латыни и, налагая епитимью, кричал: «Penitenziagite!» [5] Он зловеще изрекал предсказания Мерлина, Сибиллы и аббата Иоакима, собранные в «Книге фигур». Он пророчествовал, что Антихрист пришел под видом императора Фридриха Барбароссы и гибель его неизбежна, и скоро семь Орденов восстанут на него, выполняя слово Писания. Дольчино следовал за ним до Пармы, и там, осененный свыше, он понял все.

Благовестник предшествовать Тому, Кто должен был прийти, Основателю первого из семи Орденов. И вот с высокого камня, откуда уже много лет подесты говорили к народу, Дольчино возвестил новую веру. Он говорил, что надо носить плащи из белого холста, подобно Апостолам, изображенным на верхней части светильни в трапезной братьев-миноритов. Он утверждал, что одного крещения мало; чтоб снова вернуть себе детскую белизну, он сделал для себя колыбель, велел обернуть себя пеленками и попросил груди у одной простой женщины, плакавшей от умиления. Подвергая испытанно свое целомудрие, он упросил одну горожанку убедить ее дочь, чтоб та спала с ним рядом, на одной кровати, совершенно голая. Накопив подаянием мешок динариев, он раздал их бедным, ворам и уличным женщинам, объявляя, что работать больше не надо, а следует жить, подобно зверю в поле.

Повар Роберт, бежавший из монастыря, следовал за ним и кормил его из миски, украденной у нищенствующих братьев.

Набожные думали, что вернулось время рыцарей Иисуса и рыцарей св. Марии или тех, которые когда-то, бродячие и неистовые, шли за Джерардино Секарелли. Они благоговейно толпились вокруг Дольчино и бормотали: «Отче! Отче! Отче!» Но братья-минориты добились его изгнания из Пармы.

Одна девушка из благородной семьи, Маргарита, бежала за ним через ворота, ведущие на дорогу к Пьяченце. Он одел ее власяницей со знаком креста и взял с собой. Свинопасы и пастухи глядели на них, когда они шли по полям. Многие бросали свои стада, следуя за ними. Выпущенные из Кремонских тюрем женщины, жестоко обезображенный отрезанными носами, с плачем взывая к ним, шли вослед, с лицами в белых повязках, и Маргарита учила их.

Они основались на лесистой горе близ Новары и начали жить сообща. Дольчино не стал заводить никаких правил и никакого распорядка, уверенный, что таково учение апостолов и все должно стоять на милосердии. Кто хотел, питались плодами с деревьев, другие просили по деревням милостыню, иные воровали скот.

Дольчино и Маргарита жили свободною жизнью под кровом неба. Но жители Новары не хотели понимать их. Крестьяне жаловались на кражи и буйства. Был прислан вооруженный отряд очистить гору, и апостолы были изгнаны из страны.

Дольчино и Маргариту привязали к ослам, лицом к хвосту, и таким образом вели до главной площади Новары. Там они были вместе сожжены на одном костре по приговору суда. Дольчино просил лишь об одной милости: оставить их и в огне одетыми в белые плащи, подобно фигурам Апостолов на монастырской светильне.

Чекко Анджольери уродился злым. Он увидал свет в Сиенне в тот самый день, что во Флоренции — Данте Алигиери. Отец его, разбогатевший торговец шерстью, склонялся на сторону империи.

С самого детства Чекко завидовал взрослым, ненавидел их и бормотал корыстные молитвы.

В то время многие из знати не желали подчиняться Папе, и все-таки Гибеллины были сломлены.

Но даже и между Гвельфами были Белые и Черные. Белые допускали императорское вмешательство. Черные оставались верными Церкви, Риму и Святому Престолу. Чекко безотчетно примкнул к Черным, быть может, потому, что отец его был Белый.

Его Чекко ненавидел почти с первого вздоха. Пятнадцати лет он потребовал выдела своей части имущества, словно старый Анджольери был уже мертв. Озлобленный отказом, он покинул родительский дом. С тех пор он, не переставая, жаловался и всякому встречному, и Небу. Большою дорогой пришел он во Флоренцию. Там господствовали Белые, даже после того, как были изгнаны Гибеллины. Чекко кормился подаянием, рассказывал всюду о жестокости отца и кончил тем, что поселился в хижине чеботаря. У того была дочь, которую звали Беккиной, и Чекко решил, что он ее любит.

Чеботарь был человек простой и большой почитатель Святой Девы; он носил ее образки и был уверен, что его набожность дает ему право кроить сапоги из плохой кожи. Перед тем, как идти спать, при свете сальной свечи он беседовал с Чекко о святой науке Теологии и о преимуществах милосердия. Беккина с вечно всклокоченными волосами мыла посуду. Она насмехалась над Чекко за то, что он был криворотый.

Около того времени во Флоренции стали много говорить о необычайной любви Данте Алигиери к дочери Фолько Риковеро де Портинари, Беатриче. Всякий грамотный знал наизусть песни, что он складывал в ее честь. Чекко выслушивал и очень ругал их.

— Вот, Чекко, — сказала Беккина, — ты смеешься над этим Данте, а сам бы не сумел написать мне таких прекрасных посланий.

— Увидим, — сказал Анджольери, скаля зубы.

Прежде всего он сложил сонет, где критиковал размер и смысл песен Данте. Потом он написал стихи для Беккины, но она не умела читать и покатывалась со смеху, слушая декламацию Чекко, не в силах выносить влюбленных гримас его рта.

Чекко был беден и гол, как церковный камень. Он фанатически любил Богоматерь, что передалось ему от его друга, чеботаря. Они оба видались с несколькими захудалыми клириками, жившими на иждивении Черных. Там возлагали большие надежды на Чекко, который казался озаренным свыше, но там не было для него денег.

Несмотря на похвальную ревность к вере, чеботарю пришлось выдать Беккину за толстого соседа Барберино, торговца маслом. «И масло бывает святое», — сказал благочестиво чеботарь в свое оправдание Чекко Анджольери. Свадьба состоялась почти в то же время, что свадьба Беатриче с Симоно ди Барди, и Чекко стал подражать Дантовой печали.

Но Беккина не умерла, подобно Беатриче. Девятого июня 1291 года Данте рисовал на деревянной доске. То была годовщина смерти Беатриче. Оказалось, что лицо изображенного им ангела было похоже на лицо его возлюбленной. Одиннадцать дней спустя, 20 июня, Чекко Анджольери — Барберино был занят на масляном рынке — получил от Беккины благосклонное позволение поцеловать ее в губы и сочинил ей пламенный сонет. Но его обычная злость от того не уменьшилась. Кроме любви, он хотел еще золота. У ростовщиков не удалось вытянуть ничего. Он понадеялся достать у отца и отправился в Сиенну. Но старый Анджольери не дал сыну даже стакана кислого вина и оставил его сидеть на улице перед домом.

Чекко успел заметить в зале мешок с только что отчеканенными флоринами. Это был доход с Арчидоссо и Монтеджиови. Он умирал от голода и жажды, платье его было разорвано и рубаха прокоптела насквозь.

Весь в пыли, он вернулся во Флоренцию, и Барберино, увидав его лохмотья, выставил его за дверь своей лавки.

Вечером он вернулся в хижину чеботаря и застал его около чадившей сальной свечи поющим хвалебную песнь Марии.

Они обнялись и умиленно поплакали. По окончании гимна Чекко рассказал чеботарю о своей ужасной и отчаянной ненависти к отцу, грозящему прожить так же долго, как Вечный Жид Батадео. Одни священник, пришедший в это время поговорить о нуждах народа, убедил его в ожидании развязки принять монашеский чин. Он свел Чекко в аббатство, где ему дали келью и старое платье. Приор нарек ему имя: «брат Арриго».