Чтение онлайн

— Елена… я не знал ведь, что все… Елена… зачем я взял деньги?.. Как это вышло, Елена?..

И вдруг с удивительною силой он вырвался из ее рук, вскочил, подбежал зачем-то к двери, потом к окну, потом снова повернулся лицом к ней и закричал:

— Нет же! Нет же! Я не крал! Это не кража!..

Потом он схватился обеими руками за сердце и рухнул на пол. Когда Елена Матвевна и Петракевич подбежали к нему, он лежал в обмороке, и только ноги его дергались, будто он все хотел куда-то бежать.

Это была очень тревожная ночь. Петр Петрович не спал, и не спали близкие. Несколько раз дети хотели бежать за врачом, но Петр Петрович останавливал их и неожиданно капризным тоном объявлял, что не пустит врача в комнату. Он просил только, чтобы его оставили в покое. Именно покой и хотели создать ему близкие после обморока, но своими заботами они причиняли ему одно беспокойство. Они входили на цыпочках в спальню, перешептывались за его изголовьем, а он слышал каждый стук и шорох, морщился и окликал их. И тогда они подбегали к постели с деланно веселыми лицами, спрашивали о самочувствии, подносили питье и лекарство. Он закрывал глаза и неизменно просил, чтобы его оставили одного. Они уходили, но через десять минут все начиналось сначала.

Конечно, домашним, даже Елене Матвевне, трудно было понять Петра Петровича. Они думали, что все дело в обмороке, в болезни, тогда как его тревожило совсем другое. Им казалось, что обморок был следствием его недомогания. Он же сам был уверен, что все недомогание вызывалось столкновением между той правдою, которою он жил, и человеческою ложью. Он действительно не знал, как это случилось, что он взял из евинского ящика деньги. Внутреннее, а не физическое состояние его было тогда таково, что он просто забыл, просто отстранился от всех житейских законов. Он жил тогда и жил до сегодняшнего дня каким-то иным ощущением, чем все привычные ему до сих пор, И он просто упустил из виду, не посчитался с тем, что другие люди живут прежним и, живя прежним, могут оценить его поступки по-иному, чем он сам. Может быть, даже не оспаривая его чувств и их глубины, они все же будут судить его за все, чем он вторгался в их жизнь, по своим обычным законам. Так и случилось. И мало того, по привычке люди прибавили к своему суду обязательную порцию выдумки, лжи и клеветы. Оказалось, что иной строй ощущений не избавляет вовсе от обычного засорения жизни этою трухой и что нельзя было забывать об этом, а следовало принять какие-то меры. Ведь вот и Петр Петрович, оказывается, вовсе не освободился от тех чувств, которые воспринимают ложь и выдумку как оскорбление. Он не дошел до равнодушия и не хотел доходить до него. Нескольких слов Евина было достаточно, чтобы вернуть ему прежнее сознание, и тогда своя ошибка и чужое непонимание стали болезненнее, чем все остальное.

Из слов Евина Петр Петрович понял очень многое, и это мучило его всю ночь. Он понял, во-первых, что все, не только сослуживцы, но и домашние, но и весь город, — потому что разве заставишь молчать Евина? — все знали про взятые им червонцы. Он сам вовсе не придавал раньше такого значения этому событию, но, конечно, ему не могло быть приятно, что каждый встречный знает об этом. Но не это было главное. Оказалось, что этот, никого не касавшийся случай из жизни Петра Петровича, тотчас им самим оправданный возвращением девяноста пяти червонцев (ведь пять червонцев, одолженные Черкасу, действительно же совершенная мелочь), — оказалось, что этот случай почему-то воспринят всеми как непосредственно касающийся каждого, что он раздут до размеров не то болезни, не то преступления, истолкован превратно и может теперь привести, если не привел уже, к самым крупным неприятностям. А эти неприятности оказались действительными и настолько болезненными, настолько мучительными, что перед ними отступило то большое, чем Петр Петрович жил и что, казалось, навсегда устраняло опасность вторжения повседневной жизни в его мысли и чувства.

Где уж тут было спать! Всю ночь Петр Петрович повторял себе, что поступок его действительно должен был казаться странным всем людям, кроме него самого, что необычность поступка, конечно, должна была вызвать сомнение в тех словах, которыми Петр Петрович объяснил его, тем более что и слова эти, несомненно, должны были прозвучать дико в ушах слышавших их. Теперь Петр Петрович прекрасно понимал, отчего ему так навязывали какую-то болезнь. Чем же еще могли люди оправдать то, что он взял деньги? Но что, если они только придумали это объяснение, чтобы не останавливаться на другом, невероятном по отношению к прежнему Петру Петровичу, но обычном и естественном в представлении каждого? Вот Евин прямо сказал, что Петр Петрович — простой вор. Что, если каждый думает так же в глубине души и только из обидной жалости делает вид, будто верит какой-то выдуманной болезни?

Нет, тут было не до сна. Тут было и не до забот домашних. Нельзя было даже позволить себе думать о действительном недомогании. Как ни болела и ни кружилась голова, как ни подозрительно ускоряло бег и замирало сердце, как ни трудно становилось по временам дышать, нужно было подавить эти ощущения, не обращать внимания на них. Теперь в жизни Петра Петровича появилась ясная и определенная цель, и цель эта была — выкарабкаться как-нибудь из болота, в которое он сам себя увлек. Эта цель стала важнее всего, важнее самой жизни. И Петр Петрович всю ночь думал, что же ему теперь делать, чтобы этой цели добиться.

Тут он должен был действовать лично. Тут ни на кого нельзя было положиться, никому нельзя было довериться или дать поручение. Кто мог стать на его защиту — домашние, поверившие из жалости и любви в болезнь, Петракевич, подозрительно молчавший, когда Евин сыпал оскорблениями, или мальчики Райкин и Геранин, не решавшиеся смотреть в глаза?. Петру Петровичу оставалось выкарабкаться только самому.

Но надо было еще найти способ, как выкарабкаться. Едва ли это не было самое трудное. Он знал теперь, что прийти и сказать правду — не приводит ни к чему. Эта правда слишком неправдоподобна, чтобы можно было ей поверить. Она просто невероятна для других. Он с ужасом подумал о том, что, случись такая история с кем-нибудь другим, с тем же Евиным хотя бы, он, Петр Петр Петрович, сам не поверил бы путаным диким объяснениям и странному сцеплению обстоятельств. В самом деле, что значит — взял просто так? Кто это берет деньги из кассы просто так? И зачем берет? И почему именно в этот вечер Петр Петрович встретил Черкаса? С какой стати он одолжил ему в первый раз пять червонцев? Как он мог так равнодушно протянуть актеру казенные деньги? Почему вообще на него напало такое удивительное затмение? Он хорошо знал, что перед собою он ни в чем не виноват. Но как объяснить это другим? Как покончить эту комедию с отпуском? Да и не был ли он виноват уже в том, что не учел, как посмотрят другие на его поступок. Всю жизнь он руководствовался общим мнением и сам разделял его. Что же теперь произошло с ним?

Нет, нельзя было просто прийти ко всем этим людям и еще раз пытаться убедить их в своей правоте. Самая попытка вдруг оправдаться после стольких дней была бы уже подозрительна. Что же оставалось делать?

Решение выплыло в мозгу только под утро, когда уже рассвет тронул небо. Сегодня же, с утра, Петр Петрович отправится в распределитель. Он скажет, что никакой отпуск ему не нужен, он совершенно здоров. Он скажет, что все понял, что он знает, как трудно ему поверить. Но он вовсе не хочет пользоваться чужою жалостью. Вот он пришел на службу и будет служить, как раньше. Он просит только позволить ему снова служить. И он докажет, что служба его будет так же беспорочна и полезна, как она была до сих пор. И когда он это докажет, все поймут, что история с деньгами была, действительно, только случайным временным затмением, в котором его никак нельзя винить.

Он встал очень рано. Превозмогая все усиливавшиеся ощущения нездоровья и уговаривая себя самого не бояться их, он оделся. Все повскакали с постелей и выбежали в столовую. Он терпеливо объяснил им, что идет на службу. Они подняли в ответ целый содом. Они доказывали, что он в отпуску, что он нездоров, что после вчерашнего обморока идти на службу — безумие. Они ссылались на его вид. Он, действительно, выглядел очень плохо. Лицо от бессонной ночи стало желтым и даже серым, под глазами набухли огромные мешки, резче выступили морщины, и щеки втянулись. Он никого не слушал. Он заявил, что сам знает себя лучше других, что идти ему необходимо, и что он вообще ничем не болен, а вчерашний обморок был чистою случайностью. Они умоляли его подождать неделю, три дня, один день. Они просили предварительно посоветоваться с врачом. На него ничего не подействовало. Он умел быть настойчивым, когда считал, что это необходимо, и он настоял на своем.

Он пришел к дверям распределителя первым. Дверь была, конечно, еще заперта. На этот раз не Евин, а Петр Петрович уселся в холодке дожидаться, пока Кочетков откроет ее. Он очень устал от бессонной ночи, от спора с домашними и от утренней прогулки. Пот лил с него градом. Он присел на ступеньку и с трудом отдышался. Руки его дрожали, когда он вытирал лицо.

Конечно, вслед за ним пришел Евин. Когда бухгалтер увидал Петра Петровича, изумлению его не было границ. Он остановился неподалеку и не решился сперва подойти. Петр Петрович взглянул на него искоса, но не поклонился.

Евин лихорадочно соображал, что бы это такое означало, что Петр Петрович явился на службу, и притом так рано. Он вчера очень испугался, когда Петракевич почти выбросил его за дверь. Он понял, что зарвался. Об обмороке он ничего не знал. У него была всегда одна мысль: «Не могло ли данное событие чем-нибудь повредить ему?» И он не выдержал и, не здороваясь, спросил:

— Петр Петрович! Вы пришли жаловаться на меня?

Он не знал, как отнесутся к его вчерашней выходке тов. Майкерский и сослуживцы. Он решил, что Петр Петрович нарочно явился пораньше, боясь, как бы Евин не успел сам рассказать про вчерашнее. Но Петр Петрович спокойно ответил: