Чтение онлайн

Молодёжь вроде Тито и Джоеля Нечитенже (он обучался в партизанских лагерях Анголы и проявил себя как один из самых блестящих наших интеллектуалов и стал помощником в аппарате Манделы) относилась к тому поколению чёрных детей, которые по д-ру Фервурду, архитектору апартеида, «должны навечно оставаться лесорубами и водоносами». Этот главный создатель апартеида вопрошал от своей мудрости: «Какой смысл учить их математике, если она никогда им не понадобиться?» Теперь они управляли страной.

В семейном плане наш старший сын Эндрю составит себе имя как популярный в Южной Африке журналист, а очень одарённый Кристофер будет работать в Верховной комиссии Южной Африки в Лондоне в роли представителя по связям с прессой и составителя докладов и выступлений.

Я был назначен заместителем министра к Джо Модисе. Трудно отрицать, насколько приятно было ощущать эту честь, но и удивление тоже было. Хотя мы всегда утверждали, что свобода придёт ещё при нашей жизни, мы остро ощущали свою уязвимость. Поэтому представлять себя в роли замминистра, когда действовать приходилось из лесных лагерей и подпольных убежищ, можно было только вторгаясь в область фантастики.

Министерство обороны расположено в ультрасовременном, тщательно охраняемом здании на окраине Претории, принадлежащем Агентству по снабжению вооружениями (Армскор). Из-за его блестящего, отражающего солнечные лучи фасада я называл его «Хрустальным дворцом». Я скоро узнал, что военные называли его «Галактикой боевых звезд». В новую эпоху циники, чувствовавшие, что военные неспособны изменить себя, обзывали его «парком динозавров». Вооружённые силы ЮАР были империей в себе. А министр — её представителем в парламенте. Однако пришло время начинать перемены, хотя чем-то это слегка напоминало схватку Давида с Голиафом. Само Министерство обороны — крохотное. Оно занимает один коридорчик этого огромного здания и имеет административный аппарат примерно в двадцать военных и гражданских секретарей и чиновников. В остальной части здания находятся штаб вооружённых сил и Агентство по снабжению вооружениями (Армскор), общий штат которых составлял две тысячи человек. Как оказалось, выплачивал мне зарплату и даже выдавал деньги на мелкие расходы моего аппарата начфин Вооружённых сил.

Вскоре после того, как Модисе и я приступили к исполнению своих обязанностей, мы затребовали личные дела чиновников, которых мы унаследовали от прежней власти. Мы намерены были провести анализ и посмотреть, какие изменения мы могли сделать немедленно. На повестке дня стояла и замена батальных картин эпохи Магнуса Малана, но с этим можно было подождать. Один из руководителей министерства, бригадный генерал, должность которого называлась «Военный секретарь», ответил в невозмутимой манере, что его собственное личное дело было толщиной в несколько томов. Его ответ сделал бы честь телевизионному сериалу «Да, министр», который высмеивал отношения между правительством и его бюрократическим аппаратом. Мы тут же отпарировали, что достаточно одной его биографии. Конечно, нам очень хотелось взглянуть и в собственные досье, но они были уничтожены — или так нам сказали. Я сам просмотрел базу данных штаба военной разведки. Поиск по фамилиям Тамбо и Слово дал сотни страниц их заявлений и выступлений. Однако личные данные, тщательно собиравшиеся когда-то, и всё важное было в компьютерах стёрто и мне заявляли, что их больше не существует. Это, конечно, не усиливало доверия.

Мы не рассчитывали, что всё пойдет легко. Определять направление политики — руководящая функция — было одним делом, а её осуществление — управленческая роль — совершенно другим. Новое правительство получило политическую власть, но унаследовало в результате уступок на переговорах гражданский и военный бюрократический аппарат (симпатизировавший, в основном, Национальной партии). И в этом смысле ему ещё предстояло в полной мере получить контроль над государственной властью и обеспечить, чтобы госслужащие стали представителями населения и были бы лояльны к демократическому устройству страны. Перехват государственных структур вместо их уничтожения был отступлением от революционной марксистской теории, которую впитало большинство активных членов АНК и Коммунистической партии после перехода к вооружённой борьбе в 60-х годах. Но имея выбор, мы предпочли мирный демократический переход, при котором оливковая ветвь примирения и взвешенный подход к передаче власти позволят избежать кровопролития и конфликтов, от которых пострадают, в основном, обычные люди. Фактически эта позиция была изложена ещё в Манифесте МК — при начале вооружённой борьбы в 1961 году было объявлено, что мы надеемся, что наши действия приведут правительство и его сторонников в чувство быстрее, чем события достигнут отчаянной стадии гражданской войны.

Ходит мнение, что если бы Советский Союз продолжал существовать, то мы придерживались бы более жёсткой линии. На деле же после поражения армии ЮАР при Квито-Кванавале в 1988 году, и СССР, и Куба поощряли нас к поиску договорного решения. Ещё в 1987 году сам АНК, чувствуя положительный сдвиг в балансе сил, решил усилить вооружённую и массовую борьбу, готовясь одновременно к возможным переговорам. Ход времени помог прояснить события. Перемены в Советском Союзе при Горбачёве явно подвели западные державы к мысли, что АНК теперь в меньшей степени, чем прежде, представляет революционную угрозу их интересам. Их разведслужбы великолепно видели все слабости Советского Союза и надвигающийся кризис социализма — что подтверждает в своей книге «Человек без лица» Маркус Вольф, бывший начальник разведки Восточной Германии — и они соответственно повлияли на Де Клерка, чтобы тот пошёл на соглашение.

Госслужащие нашего министерства были исключительно вежливы, из чего явствовало, что главной их заботой было усидеть на своих местах. Со своей стороны, они с удивлением открыли, что бывшие «террористы», ставшие теперь во главе министерства, отличаются приятным поведением, чем резко разнятся с предыдущими начальниками, окружавшими себя помпезностью и церемониями, и, по мнению большинства, упрямыми и неприступными. Некоторые из рядовых служащих — садовники, посыльные или прислуга с многолетним стажем — впервые в жизни пережили момент, когда глава государства или министр пожимает им руку или задаёт вопрос об их работе.

Кадер Асмал рассказывал мне, как в первый день в министерстве водного хозяйства он забрёл в комнату посыльных и старый белый курьер был настолько ошарашен беспрецедентным визитом, что с благодарностью пожимая руку Кадера, полностью потерял дар речи, а забытая напрочь сигарета свисала у него изо рта. Мандела без труда ввёл такое правило, и для него было нормой после певческого представления, например, пожать руку каждому участнику хора.

Некоторых правил протокола избежать было нельзя. Когда на второй день я на машине с персональным водителем приехал к министерству обороны, то мой свеженазначенный телохранитель вежливо попросил подождать, пока он не откроет мне дверцу. Это был вопрос не только этикета, но и безопасности. Хотя предпочтительней было бы отбросить формальности и работать по-обычному, но правительство не может действовать без уже выработанных процедур. Его представители не могут свободно разгуливать, пренебрегая возможными угрозами своей безопасности. Нам с Модисе угрожали смертью. Охрана, отвечавшая за нашу безопасность, должна была воспринимать это всерьёз. Было интересно видеть, как наши сопровождающие, прежде входившие или в МК, или в правительственные силы, теперь работали вместе и становились друзьями. Одним из них был Вуси Мпела (или Лэззи), когда-то учившийся у меня в Анголе, а потом служивший со мной в Свазиленде и в штаб-квартире АНК в Йоханнесбурге.

Воспринимать угрозы всерьёз означало подчиняться инструкциям и присутствию телохранителей. Не следовало появляться в людных местах без пары телохранителей, хотя поначалу это вызывало неудобства, как бы они ни старались быть незаметными. Хотя люди на улицах или в магазинах, как чёрные, так и белые, были склонны к дружественным приветствиям, так было не всегда. Однажды я оказался один в вестибюле гостиницы и вдруг увидел, что на меня смотрит, долго и жёстко, какой-то тип, выглядевший явно враждебно. Узнав меня, он приблизился со злобной гримасой и тыча пальцем мне в грудь, прошипел, как жаль, что у него нет с собой винтовки. Он был эмигрантом из Польши и, как Янош Волус, убийца Криса Хани, ненавидел коммунистов. Я избавился от него, потребовав назвать его фамилию и пригрозив вызвать полицию. После этого я всегда сообщал охране о своих передвижениях.

Пресса внимательно следила за нашими действиями. Печать завела шарманку о бывших революционерах, пристраивающихся к так называемым парламентским прелестям. Факты этого не подтверждали — особенно в сравнении с прежними депутатскими привилегиями. Члены парламента от АНК, начавшие свои парламентские карьеры с нуля, не имевшие денежных капиталов, частной собственности и прав на пенсию, обвиняли прессу в расистских наклонностях и в пристрастном отношении к их окладам.

Кен Оуэн, бывший редактор газеты «Санди таймс», углядел, как мне помогают выйти из машины, и разразился ехидными комментариями, что даже «красного Рона» возит личный шофёр в «роскошном лимузине». На деле машина была ничем не примечательным «Ниссаном-максима», который я купил на свою министерскую надбавку. А если бы не купил, то с этих денег взяли бы огромный налог. Оуэн направил своих репортёров вынюхивать, сколько стоило благоустройство резиденций для новых министров. Про меня написали, что новые шторы в моём доме обошлись налогоплательщикам в 71 000 рандов. Фактическая цена была 17 000 рандов.

Резиденция с тремя спальными комнатами была описана как «особнячище». Получив мою реплику, Кен Оуэн оказался достаточно справедливым и напечатал извинения «за ошибку — и за гиперболу» («Санди таймс» — 02.04.95). Когда он уходил в отставку, мы с Иссопом Пахадом получили приглашения на прощальный банкет. И как бы он нас не раздражал, у нас обоих было к нему некоторое внутреннее почтение. Я думаю, потому, что он был достаточно честным уличным забиякой вроде нас самих.

Стычки с прессой часто отвлекали от моих обязанностей, но мне это было в удовольствие. Оказавшись общественной фигурой, не надо бояться стрел и камней. Я твёрдый сторонник свободной прессы. А раздражали в ней неточности и профессиональные недостатки — продукт годов апартеида. Британский журналист Джон Карлин однажды написал, что я, как в футболе, предпочитаю играть в нападении, и его сравнение мне понравилось — скорее из-за аналогии с футболом, чем почему-нибудь ещё.

Работа с военной иерархией была, несомненно, одной из наиболее трудных. Нам нужно было аккуратно преодолевать противоречие между необходимостью, с одной стороны, осуществления изменений, а с другой — сохранения стабильности, всегда помня о важном значении армии, как главной силы, на которой держится государственная власть. Многие наши сторонники, включая и депутатов от АНК, хотели бы более радикального подхода и были очень насторожены тем, что наши бывшие противники всё ещё были в высоком руководстве. Мы получили соответствующие указания от Манделы, который часто говорил руководителям АНК, что мы не должны обращаться с ними как с врагами, разбитыми на поле боя. «В этом предупреждении», — заметил Палло Джордон, — скрыто указание, что враг ещё силен и обладает неизрасходованными запасами силы и энергии, которые он может обратить против нас». (Дискуссионные заметки «Национальный вопрос в Южной Африке после 1994 года», ноябрь 1997 год) Нельзя было просто отмахнуться от вопроса, на какие открытые или тайные шаги по сокрушению новой демократии готов пойти бывший «враг», если создадутся условия типа крупномасштабного экономического кризиса или нарушений закона и порядка. Не могли мы исключать и заговора подобных сил по дестабилизации правительства изнутри или извне страны, либо по созданию кризиса. Это были вполне реальные возможности, но в то же время не надо было преувеличивать потенциальную угрозу со стороны ультраправых и тем более не стать жертвой сфабрикованных угроз. И то, и другое могло мешать правительству в проведении реформ. Апартеидные службы безопасности создали целую индустрию, основанную на распространении дезинформации и ложных угроз. Порочащие слухи, на деле не имеющие оснований, по-прежнему пускали в ход, чтобы подорвать доверие к правительству или испортить жизнь отдельным людям.