Воплощение страсти, или Красота - большое испытание
Шрифт:
– И сколько он вам платил?
– Тысячу долларов за ночь. Остальное перепадало моему сутенёру.
Мужчины удивлённо переглянулись и быстро залопотали по-гречески. «Впечатлениями обмениваются, гады», – равнодушно подумала я и отвернулась к окну.
– А зачем вы его убили? – прозвучал следующий вопрос.
– Зачем? А что бы вы сделали на моём месте? Он накинулся на меня с кулаками, а я стала защищаться. И знаете, я получала от этого наслаждение. Ни сожаления, ни угрызений совести я не испытывала.
– Вы сделали это осознанно или в состоянии аффекта?
– Я сделала это осознанно.
– Дрянь, ты даже не представляешь, какого влиятельного человека ты убила!
Переводчик вскочил со стула и отвесил мне звонкую пощёчину.
– Да пошёл ты, – только и ответила я.
Больше в тот день меня не тревожили. После допроса другая медсестра, молодая и приятная на вид, принесла мне поесть. Вот уж не знаю, как кормят в российских тюрьмах, но здешний обед мне понравился.
Большой кусок золотистого рыбного филе со слабым привкусом лимонного сока, горстка поджаренной во фритюре картошки, свежие огурчики, сладкий компот.
К этому прилагалась горстка разноцветных таблеток, которые немедленно последовали в раковину – буду я пить всякую дрянь!
Девушка на соседней кровати по-прежнему лежала без движения. А может, она умерла? – испугалась я и, поспешно вскочив, схватила её за тонкое запястье, пытаясь нащупать пульс. Нет, жива вроде… Руки холодные, исколотые, на предплечьях едва заметные синячки…
Наркоманка, выходит… Повидала я таких на своём веку.
Даже сама одно время пробовала дурь, но остановилась вовремя, к счастью. Жалко: девчонка молодая, красивая… Попалась, скорее всего, за сбыт наркоты.
Постояв немного у зарешёченного окна, я растянулась поверх суконного одеяла и, закрыв глаза, стала думать о Максе. Теперь-то он никогда не узнает, что со мной приключилось. А если бы узнал? Взорвал бы, наверное, эту тюрьму к чёртовой матери. Он такой, он может… Перевернувшись на бок, я уснула.
Разбудил меня удушливый запах дыма. В палате было темно, но сквозь щели двери слабо просвечивал колеблющийся красноватый свет. Сомнений не оставалось, в коридоре что-то горело.
Но ведь в этом чаду можно задохнуться! Медсестра, охранники – где же они все?
Зажимая нос, я выглянула в коридор. Охраны у дверей не было. Откуда-то снизу доносились громкие крики, кажется, раздавались какие-то команды. Справа, со стороны лестницы, стеной наступал огонь. До него оставалось метров пять, не больше. Шаловливые язычки пламени, совсем не страшные на вид, были ещё ближе.
Бежать, бежать немедленно! А как же соседка? Девчонка лежит в беспамятстве. Кто ей поможет, кто?
Подскочив к кровати наркоманки, я сбросила её на пол и волоком, задыхаясь и кашляя в ядовитом дыму, потащила к выходу. Огромная стена огня с ревом и свистом, достойным курьерского поезда, неслась прямо на меня. Единственный путь к отступлению был безнадёжно отрезан.
Глава 16
Где я? В раю? Ага, попаду я туда, как же… Тело болит невыносимо. А ещё говорят, что покойники ничего не чувствуют. Вам бы такое «не чувствуют»!
Жжёт, везде жжёт… Жжёт? Ну да, я же горела.
В тюремном лазарете начался пожар. Я попыталась вытащить из палаты свою соседку, но замешкалась и попала в самое пекло. Значит, меня всё-таки спасли… Ах, ах, какое гуманное отношение к заключённым! Дорого им моё лечение обойдётся…
Бинтов намотали с километр, не меньше, из носа трубки какие-то торчат… Представляю, на кого я теперь буду похожа. Видела я однажды по телевизору обожженную девушку. Не лицо – сплошная рана. Руки – у Фредди Крюгера и то симпатичней. Лучше уж залезть на крышу и сигануть оттуда вниз. Впрочем, мне и так не жить. Я ведь убийца…
У-бий-ца… Нет, мне это слово определённо нравится.
Я уже начала к нему привыкать. А девчонка та, моя соседка, наверное, погибла. Выходит, ей повезло больше, чем мне. Она ведь даже в себя не пришла. Раз – и к праотцам. Счастливая! Глотать-то как больно, гортань чужой кажется, как будто наждачной бумагой по ней прошлись.
А может, я теперь и говорить не смогу? А, какая разница!
Молчать и то лучше, чем отвечать на унизительные вопросы здешних служителей Фемиды. Размахался ручонками, переводчик несчастный…
Знает же, что за меня и заступиться некому. Максим остался в России, в Москве. Больше мы с ним никогда не увидимся. Безнадёжно-то как: никогда. Подвёл меня, Танька, твой дружок, ох как подвёл… Хотя… Горькая правда дорожку найдёт. Не Толик, так другой бы сказал. Мало ли у меня было клиентов…
Слух мой внезапно уловил чьи-то лёгкие шаги. Девушка. Медсестра, конечно. Лет восемнадцать – двадцать, не больше. Странно, что такая хорошенькая согласилась работать в тюремном лазарете.
Посмотрев на меня, девушка эмоционально всплеснула руками и, обращаясь к кому-то, кто стоял, по-видимому, у дверей в коридоре, что-то громко закричала.
Топот бегущих ног – и за её спиной появилась пожилая седоволосая женщина с удивительно добрым лицом. Одета со вкусом, в ушах – бриллиантовые серёжки. И запах – восхитительный запах французских духов!
– Доченька моя, – по-русски запричитала она, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. – Ты узнаёшь меня? Это я, твоя мама. Ну зачем ты, глупенькая, уехала из дома? И что тебе не жилось в родном Питере? Ведь мы с папой ни в чём тебе не отказывали! И дались тебе эти наркотики! Ничего, милая, мы тебе всё прощаем. Ты у нас поправишься. Ты будешь самая красивая девочка на свете!
Я отупело смотрела на женщину, стараясь понять, что она говорит. Дочка, наркотики, Питер…
Кажется, она принимает меня за свою дочь.
– Машенька, девочка моя, ты только держись. Как только врачи разрешат, я увезу тебя в Россию. У нас там ожоговые центры, говорят, неплохие. А если понадобится, мы поедем в Америку и там тобой займутся лучшие специалисты.
Бедная, как она убивается… Если бы не эта дурацкая трубка, торчащая из моего рта, я бы сказала ей, что она, к сожалению, ошибается, но…
– Не волнуйся, дочушка моя золотая. – Женщина достала платок и смахнула слёзы. – Ты поправишься, обязательно поправишься. Мы с папой сделаем всё возможное, для того чтобы ты стала прежней. Папочка тебя ждёт не дождётся и не будет ругать. Ой, да что же это я! – спохватилась она и достала из сумочки сотовый. – Надо же папочке сообщить, что ты жива!
– Виталик! – закричала она ещё громче, улыбаясь сквозь слёзы. – Наша девочка нашлась. Я её опознала. Что? По глазам, да. Глазки у нашей Машеньки такие красивые, такие глубокие – ни у кого таких нет! Материнское сердце обмануть трудно, ты и сам знаешь об этом. Полицейские проверили чудом сохранившуюся картотеку и с уверенностью подтвердили, что наша Машенька лежала именно в этом тюремном лазарете. Что? Да-да. Она находилась в наркотической коме. Господи, и как только она осталась жива? Хвала всевышнему за то, что он её не отнял. Ну а об остальном поговорим потом. Пока, целую тебя. Папочка с нетерпением ждёт твоего возвращения, – сказала она, уже даже не пытаясь вытирать слёзы, заливавшие её доброе лицо. – Просто он сейчас не может приехать. Ты же знаешь, у него много дел.