Чтение онлайн

– Знаешь, на самом деле я толком и не знал, чем заняться. У меня были достаточно хорошие оценки практически по всем предметам на экзаменах как в предпоследнем, так и выпускном классе, и я подумывал насчет истории, искусства или, может быть, какой-нибудь естественной науки. Но чем привлекательна литература – в первую очередь тем, что она заключает в себе все дисциплины – это и история, и философия, и политика, и сексуальные взаимоотношения, социология, психология, лингвистика, естественные науки. Литература – это организованный ответ человечества на мир вокруг него или нее, поэтому в каком-то смысле это единственный естественный ответ, который должен содержать в себе все… – небольшой разбег, – великолепие интеллектуальных концепций, идей, тем…

Итэдэ, итэпэ, и проч. Если быть до конца честным, я эти фразы говорю не в первый раз. На самом деле я уже выступал с этим номером на собеседованиях при поступлении в университет, и пусть это не совсем «Мы будем драться на побережьях…» [34] , это обычно проходит на ура перед преподами, особенно если сопровождать выступление, как сейчас, бесконечным взъерошиванием волос и экспрессивными жестами. Тем временем я подвожу свою речь к сокрушительной кульминации:

– …И как говорит эпонимический Гамлет Полонию во втором акте, сцена вторая, все это, несомненно, «слова, слова, слова», и то, что мы называем литературой, в действительности является инструментом, который может быть более точно описан как Изучение… Всего.

Ребекка все это переваривает и понимающе кивает.

– Что ж, это наверняка самая огромная порция лживого дерьма, что мне доводилось слышать за последнее время, – говорит она и поворачивает прочь.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я, пускаясь за ней рысью.

– Слушай, почему бы тебе просто не сказать, что хочешь сидеть на жопе ровно и спокойно читать эти три года? По крайней мере, это было бы честно. Литература не учит тебя «всему», а если бы и учила, то делала бы это самым бесполезным, поверхностным и непрактичным способом. Я имею в виду, любой, кто думает, что может выудить что-нибудь практическое в политике, психологии или межличностных отношениях, просто просмотрев «Под сенью млечного леса» [35] , скорее пердит, чем говорит. Ты можешь себе представить, чтобы кто-нибудь тебе сказал: «Здрасьте, мистер Как-вас-там, сейчас буду удалять вашу селезенку, я не учил медицину как таковую, но мне очень понравились „Посмертные записки Пиквикского клуба“…»?

– Хорошо, медицина – случай особый.

– А политика – разве нет? Или история? Или право? Почему бы нет? Потому что они легче! Менее заслуживают досконального анализа?

– Значит, ты считаешь, что романы и поэзия не вносят свою лепту в улучшение качества и богатства жизни?

– Я этого не говорила, так ведь? Насчет лепты согласна, но своя лепта есть и у трехминутной попсовой песенки, однако никто не считает необходимым изучать попсу целых три года…

Уверен, что Александр Поп сказал что-то уместное случаю и это наверняка бы мне сейчас помогло, но мне сразу не вспомнить, а потому я раздумываю, не употребить ли слово «утилитаризм», но и насчет него я не уверен. Поэтому просто говорю:

– Если что-то непрактично, это еще не значит, что оно не полезно.

Ребекка в ответ на это лишь морщит нос, и я понимаю, что здесь встаю на очень скользкую почву, выражаясь семантически, поэтому решаю сменить тактику и перейти в наступление.

– А то, что изучаешь ты, наверняка важно? – говорю я.

– Право. Второй курс.

– Право!.. Что ж, полагаю, право – весьма полезная наука.

– Хочется так надеяться.

– Право – звучит логично.

Если бы я попал в зал судебного заседания, то не хотел бы спорить с Ребеккой Эпштейн. Она наверняка будет орать в лицо со своим акцентом жителя Глазго, будет лаять что-то типа «Давайте унифицируем глоссарий!» и «Ваши аргументы явно неверны!». На самом деле мне и сейчас с ней спорить не хочется, поэтому я просто замолкаю, и мы молча идем по городскому музею, мимо стеклянных витрин с окаменелостями, римскими монетами и античными сельскохозяйственными орудиями. Полагаю, это мой первый опыт живой и искрометной интеллектуальной стычки в студенческой жизни. Да, конечно, я веду споры с Эрин на семинарах, но это как китайские ароматические палочки: вопрос в том, сколько ты их можешь вытерпеть. С Ребеккой такое ощущение, что мне попали не в бровь, а в глаз. Ну ладно, я здесь только третью неделю и уверен, что в этом еще поднаторею, и где-то в глубине души я думаю, что смогу найти красноречивый и язвительный ответ, пусть искать его мне придется еще дня три-четыре. Тем временем решаю проверить, могу ли я менять тему разговора.

– И что собираешься делать потом? – спрашиваю я.

– Не знаю. Можно было бы пойти выпить, если не возражаешь…

– Нет, я имею в виду, после универа, когда получишь диплом…

– Когда получу диплом? Не знаю. Займусь чем-нибудь таким, что на самом деле важно для жизни людей. Не уверена, захочется ли мне соваться в адвокатуру, но меня интересует иммиграционное законодательство. Бюро консультации населения [36] делает хорошую работу. Может быть, уйду в политику, или журналистику, или что-нибудь в этом роде, что поможет убрать этих ублюдков тори. А у тебя какие планы?

– Наверное, преподавательская или академическая работа. Может, что-нибудь напишу.

– А что ты сейчас пишешь?

– Пока еще ничего. – Меня тянет на новые эксперименты, поэтому я заявляю: – Разве что стихи немного…

– Вот видишь. Ты поэт, а я этого не знала. – Она смотрит на часы. – Ладно, мне пора домой.

– Где ты живешь?

– Кенвуд-Манор, где была та вшивая вечеринка.

– А, где живет моя знакомая Алиса?

– Прекрасная-Блондинка-Алиса?

– Разве она красивая? Не заметил. – Я задействовал такой едкий постфеминистический юмор, но Ребекка только беззвучно чертыхается, хмурится и спрашивает:

– Тогда откуда ты ее знаешь?

– Ну, мы в одной команде в «Университетском вызове», – отвечаю я, мимоходом пожимая плечами.

Гоготание Ребекки эхом отскакивает от каменных стен музея:

– Да ты шутишь!

– А что в этом смешного?

– Да нет, ничего. Извини, понятия не имела, что разговариваю с телезвездой, вот и все. И что ты собираешься доказать?

– В каком смысле?

– Если ты ввязался в подобное, значит ты должен что-то доказать.

– Нечего мне доказывать! Просто это весело. Кроме того, для телевизионного турнира нас еще не отобрали. У нас на следующей неделе квалификационный тур.

– Турнир, говоришь? Да ты просто мачо. Как будто тебе предстоит наряжаться в доспехи и все такое. И кем ты в команде? Центрфорвардом? Голкипером?

– На самом деле я первый на скамейке запасных.

– Ах, тогда формально ты не в команде.

– Получается, нет.

– Что ж, если ты хочешь, чтобы я сломала кому-нибудь палец, чтобы он не смог нажать на кнопку, только дай мне знать… – (Мы стоим на ступеньках галереи, и за то время, пока мы были внутри, уже начало смеркаться.) – С тобой приятно поговорить… Извини, снова забыла, как тебя зовут.

– Брайан. Брайан Джексон. Проводить тебя домой?

– Я знаю дорогу. Я живу там, помнишь? Увидимся, Джексон. – Она начинает спускаться по ступенькам, но останавливается и оборачивается: – Слышишь, Джексон? Конечно же, ты можешь изучать любой предмет, какой только пожелаешь. Письменная оценка и понимание литературы или любого вида художественных устремлений – это совершенно неотъемлемая вещь для зрелого общества. Как ты думаешь, почему фашисты перво-наперво жгли книги? Ты должен научиться упорнее защищать свои права. – И она разворачивается, сбегает вниз по ступенькам и исчезает в вечернем сумраке.