Чтение онлайн

А еще ему не следовало употреблять так много сладких вин и тяжелой пищи, как сказал лекарь, но об этом Женевьева, конечно, промолчала.

– Ты назвала себя просто Рольмез, а мужа – мессиром. Значит ли это, что ты вышла замуж за дворянина, будучи простолюдинкой? – разомкнул узкие блеклые губы человек слева от Экарния.

– Я из достойной семьи, святой отец, – тихо, но твердо сказала Женевьева. – Мой отец был главой гильдии виноделов, наш род уважаем в Молле даже без рыцарских шпор и меча.

– Это же Молль, – хмыкнул Экарний. – Там у многих меч висит рядом с весами, а в гербе – монеты. Если девица была хороша и, как она говорит, из приличной семьи…

– То из простолюдинки она может стать женой рыцаря, а после перескочить в баронскую постель? – брезгливо процедил второй.

– Ну, все-таки не в постель, а под венец, – примирительно проговорил Экарний. И, хохотнув, добавил: – А уже потом – в постель!

– Я была честной женой своего мужа и стала честной вдовой, – проговорила Женевьева, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы можете послать гонца или письмо в Молль, святые отцы. Никто во всем городе не скажет обо мне дурного, сумев доказать свои слова. Я родила первому мужу детей и вела его дом. Я заплатила его долги, когда он умер, и носила траур. И я всегда была послушной дочерью светлой истинной Церкви и учила этому своих детей. За что вы так думаете обо мне? Почему я должна была отказать мессиру барону, если он посватался ко мне честно и с должным уважением?

– Действительно, почему? – все так же брезгливо повторил второй, так и не назвавший себя. – Ты слишком смела для дважды вдовы, Женевьева Рольмез-Лашель-Бринар. Кого будешь искать в следующие мужья? Графа? Впрочем, это пустое… Что случилось той ночью в замке барона?

Она могла говорить что угодно, поняла Женевьева, но этот человек уже все решил для себя и смотрел на нее… так, как смотрел. Если один из судей заранее настроен против – горе ей. А в том, что это суд, Женевьева уже не сомневалась. Свет Истинный, дай ей сил! Но ведь есть еще двое! Неужели Экарний забыл, как почтительно она всегда привечала его в замке, охотно жертвуя монастырю птицу и яйца, мед, вино, полотно и воск – все то, чем распоряжается хозяйка владения?

Набрав воздуха, она постаралась не обращать внимания на слезы, радужной пеленой затянувшие глаза, и принялась рассказывать уже несколько раз повторенное до этого. Как заподозрила мужа в связи с молодой служанкой, потому что слишком часто он стал выходить по ночам. Как притворилась крепко спящей, а потом прокралась вслед за ним. И как едва не ушла, увидев, что муж отправился в замковую часовню, но любопытство победило, она вошла следом, спрятавшись в нише притвора, – и услышала. И как потом бежала вверх по лестнице, чтобы увидеть детей, проверить, что они все еще живы и здоровы. А потом, уже почти наверху длинной лестницы донжона, услышала быстрые шаги сзади. Обернулась – и изо всех сил толкнула мужа, пытавшегося схватить ее за платье…

– Было ли это всего лишь испугом? – уронил тот, второй, когда она в изнеможении замолчала, чувствуя, как начинает ломить поясница и уже ноют щиколотки. – Или в тот миг ты ненавидела своего супруга?

– Да, светлый отец, – с трудом проговорила Женевьева, прямо посмотрев ему в глаза. – Я ненавидела его тогда, и это мой грех. В этом я виновна и исповедалась отцу Экарнию. Он хотел убить моих детей! Тех, кого клялся защищать и воспитывать как своих собственных.

– Продолжай, – сухо сказал священник.

– Я разбудила Эрека, велела ему посадить Энни на лошадь позади себя и скакать сюда, в монастырь. Эрек послушался… Он хороший мальчик, так что взял сестру и сделал, как я велела. А я… я убежала из замка.

– Зачем? – с любопытством спросил Экарний, поглаживая стрелу на цепочке. – Зачем было бежать из замка, где ты хозяйка?

– Священник, – сглотнула вязкую слюну Женевьева. – Тот, с кем разговаривал муж. Отец… Варрий… Он бы сказал людям, что это я убила барона. Меня бы взяли под стражу или хотя бы заперли в комнате, а мои дети – они бы остались беззащитны!

– Ты готова повторить перед лицом Света Истинного то, что сказала до этого? – внезапно подал голос третий, о котором Женевьева уже успела забыть, воспринимая частью обстановки комнаты.

– Да, светлый отец, готова, – твердо сказала Женевьева, комкая в пальцах край пелерины.

– И ты не прибегала в ту ночь к колдовству, зелью или волшбе маленького народа, чтобы погубить своего мужа? – монотонно прозвучало от склонившегося к пергаменту человека.

– Нет, светлый отец.

– И тебе никто не помогал?

Перед ответом Женевьева замялась, но вопрос был ожидаем, и она ответила так, как давно собиралась:

– Только Свет Истинный, если ему это было угодно. Я сама убила мужа и добралась до монастыря, светлые отцы. Мой грех. Мой великий грех…

В конце концов, разве она солгала? Эрек лишь добил умирающего – Женевьева верила в это так истово, что и перед костром повторила бы свои слова. Разве можно осудить мальчика за то, что он защищал семью? Да это было милосердием с его стороны, ведь она видела искаженное лицо барона и слышала его тяжелые хрипы. Барона убила она. А тот человек в заброшенной часовне – разве он ей помог? Он взял плату – страшную, непосильную плату – и исчез в ночи. Может, Охота и пришла туда за ним, а вовсе не за ней, что бы он ни говорил – жуткий темный колдун из жуткого темного леса…

– Клянись в этом, – бесцветно сказал второй, кладя на стол маленький ковчежец с изображением святой стрелы на крышке. – Клянись на зерцале истины, благословленном господином нашим епископом Домицианом, и знай, что если солжешь – Благодать истины покарает тебя.

Женевьева на подгибающихся ногах подошла к столу. Положила ладонь на холодную железную поверхность, робко посмотрела на людей перед собой. Облизнула пересохшие губы.

– Клянусь. Клянусь, что смерть барона Бринара, моего мужа перед лицом Света Истинного, моя вина и ничья больше. Клянусь, что убила его из страха и ненависти, но не ради корысти. Клянусь, что сама слышала, как он сговаривался с отцом Варрием провести колдовской обряд и отдать в жертву Проклятому моих детей, рожденных не от него. Клянусь, что сбежала из замка от страха и пришла сюда, в монастырь, чтобы покаяться и попросить помощи. Светом Истинным клянусь и его карающей Благодатью…

Мгновение ничего не происходило. Потом под ее ладонью вспыхнуло – яркий, но не обжигающий свет протек сквозь пальцы, озаряя комнату, согрел ее руку и, кажется, ее саму изнутри… Женевьеве показалось, что даже лицо сурового священника смягчилось, как тают рядом с теплом острые углы комка воска. Экарний так и вовсе расплылся в улыбке. Облегченно вздохнув, Женевьева опустила напряженные плечи, чувствуя, как становится легко и спокойно, как жар наполняет ее изнутри, расходясь по всему телу то ли настоящим теплом, то ли просто радостью от того, что все закончилось…

– Поклянись еще раз, дочь моя, – сказал тихо и четко в наступившей тишине человек над пергаментом, поднимая лицо: тяжелое, с необычно крупными чертами для такого маленького тела и темными глазами, остро блестящими из-под нависших бровей. – Поклянись, что никто из твоих детей в ту ночь не коснулся барона и не причинил ему какого-либо вреда. И что на пути из замка в монастырь ты никого не встретила: человека, нечисть или лесного зверя. Расскажи нам, каков был твой путь той ночью и почему, забредя в часовню Света нашего, ты не осталась там до утра, а продолжила свой путь через тьму и бурю?