Чтение онлайн

Виннар, хмыкнув, перекидывает через плечо так и не пришедшего в себя Рори. Я задерживаюсь возле Изоль. Девчонка сидит прямо на камне, обняв колени руками, уткнувшись в них лицом. Я трогаю худенькое плечико, говорю мягко, как могу:

– Идемте, госпожа. Вам не следует здесь оставаться.

– Самое место, – огрызается она дрожащим голосом. – Лучше бы…

Голос срывается, и я вздыхаю:

– Лучше бы что? Умереть и вам? Глупость, госпожа. Вы живы, многим здесь повезло куда меньше. Идемте. Он будет ненавидеть вас. А потом вспомнит, что любит.

– Он никогда ее не забудет, – помолчав, говорит Изоль, поднимаясь с пола и отряхивая платье.

– Не забудет, – соглашаюсь я. – Но женится, скорее всего, на вас. Если и дальше будете умницей.

– Вы… тоже не верите? Что я его люблю?

Вместо ответа я пожимаю плечами. Потом все-таки открываю рот, чтобы изречь совершенную ерунду, которая нужна ей сейчас:

– Главное, что он это знает. Дайте боли утихнуть, госпожа. Есть время для смерти – будет и для жизни.

Мы выходим из церкви, и Изоль преспокойно идет сама, осторожно обходя лужи крови, трупы с перерезанным горлом и просто бесчувственные тела, но на крыльце ей вдруг нужно опереться на мою руку. Хмыкнув, я почти выношу хитрую бестию во двор.

Кольстан стоит на коленях посреди двора, не замечая, кажется, ни дядюшки, ни Виннара с Рори, ни меня. Перед ним на земле тает тело ланон ши. Просто тает, как льдина на солнце, стремительно и жутко, пока, наконец не впитывается в землю, оставляя влажное пятно. И только тогда Кольстан поднимает на меня невидящий взгляд. Шепчет:

– И это… всё? Как же…

– Она фэйри, – говорю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, вообще ничего. – Они уходят иначе, мессир. Вы ничего не могли сделать.

И все заканчивается. Нет, нас еще какое-то время пытаются задержать, но я ловлю взгляд Виннара, и северянину, похоже, хочется уехать не меньше, чем мне. Обещанные деньги выплачивает дядюшка, не пытаясь даже узнать, что случилось в церкви. Ну и правильно, пусть спросит Изоль – та уж точно не скажет лишнего, умная серая мышка. Один золотой Виннар возвращает обратно – на похороны своего парня, и нас заверяют, что, конечно, все будет в лучшем виде, пусть господа вольные клинки не беспокоятся…

Когда мы наконец уезжаем, уже наступает вечер. У меня так и чешется между лопатками, словно кто-то уже прицелился из арбалета. Инквизиториум появится самое позднее через пару дней, а может объявиться и завтра, так что лучше бы нам убраться подальше, но Рори еще слишком плох, и мы останавливаемся на ночлег у ручья. Виннар внимательно оглядывает деревья неподалеку, хмыкает. Ну да, яблонь нет. Я бы тоже на его месте беспокоился.

– Как думаешь, куда они уходят? – спрашивает он меня позже, укутав Рори парой одеял и влив в парня изрядную порцию крепкого вина. – Альвы…

Я пожимаю плечами.

– Кто куда. Я знаю не про всех. Но вот ланон ши… Думаю, весной где-то в лесу вырастет еще одна яблоня. Так мне рассказывали.

– Угу, – говорит Виннар, и мы ложимся спать у костра, завалив Рори конскими попонами и накрывшись оставшимся одеялом на двоих, чтобы было теплее…

…Я ни о чем не жалею – вот главное, что понимаю, очнувшись. Это чувство пробуждается вместе со мной, даже, кажется, раньше, и заполняет меня так полно и глубоко, что места на страх совершенно не остается. Ни о чем не жалею и ничего не боюсь. Нет, умом, конечно, понимаю, что надо бояться. Представить не могу, что он теперь со мной сделает. И мне впервые за долгие годы совершенно и на диво все равно. Даже глаза открывать не хочется. Да и что я хорошего увижу? А пока что уютно и спокойно: подо мной все та же разобранная постель, пахнущая лавандой, и ворох меховых одеял нежит кожу мягким теплом.

Не поднимая приятно тяжелых век, прислушиваюсь. Огонь трещит в очаге, воздух пахнет вином со специями и настойкой кровохлебки. Зачем в спальне кровохлебка? Хорошо я его приложил, значит. Что ж, пора все-таки?

Надо мной до мельчайшей трещинки знакомый потолок, я еще несколько вдохов разглядываю его, потом с трудом поворачиваю голову набок. Шевелиться лень, тело переполняет тяжелая, горячая истома, а рассудок пуст, как после многих часов наложения сложных чар: ни мыслей, ни чувств, ни желаний. И ни капли силы. Внутри меня, там, где всегда колышется темное тугое облако – только потянись и зачерпни, – выжженная пустота, мертвая сушь.

– Как ты, мальчик? – спрашивает он, внимательно глядя из кресла у огня. Сидит спиной к очагу, но на столе горит хрустальная масляная лампа, и света достаточно, чтобы разглядеть некрасивый алый рубец на виске. Рубашка уже другая, волосы небрежно увязаны в привычный хвост, и если на них была кровь, она смыта, конечно.

– Замечательно, – безразлично отзываюсь я. – Давно так хорошо не было.

– Ну, хоть кому-то из нас хорошо, – неожиданно весело фыркает он. – Что значит молодость, я думал, куда дольше проваляешься. Шея не болит?

Отвечать мне тоже лень, да и вопрос… Почему она должна болеть? Осторожно поворачиваю голову назад, снова глядя в потолок, и только замечаю, что ощущение какое-то странное. Словно чего-то не хватает, обязательного и привычного. Ладонь сама тянется к горлу в привычном, годами затверженном жесте. Ошейник! Я щупаю бесстыдно голую кожу, не понимая, не в силах осознать, не веря… Его нет… Нет ошейника…

Рядом тихо хмыкает Керен, я дергаюсь, сбрасывая наконец оцепенение, рывком поворачиваюсь к нему.

– Зачем? – спрашиваю тихо и напряженно.

– Зачем – что? – так же весело интересуется он. – Зачем ты меня ударил? Тебе лучше знать.

Это какая-то новая загадка, из тех, на которые он великий мастер, но мне не до игр на сообразительность.

– Зачем ты его снял?! – кричу, то есть пытаюсь крикнуть, но голос позорно срывается, дыхание перехватывает, а я валюсь обратно на подушки.

– Мальчик, – морщится он. – Давай ты еще поспишь? Может, в голове прояснится. Я не снимал ошейник.

И добавляет, глядя с явным сожалением о моей тупости:

– Я и не мог его снять, разве непонятно? Только надеть. А снять ты должен был сам. Вот хотя бы так…

– Как? – шепчу я, вглядываясь в почти незнакомое – всего-то из-за маленького рубца в полпальца длиной – лицо. – Как снять?

– Как получится. Кому-то для этого приходится умереть, кому-то – убить. Я подумал, что ты-то уж точно выберешь второй способ.

В его глазах пляшут болотные огни опасного веселья. Он что, специально все это затеял? Но зачем? Я же… сам не знал… что ударю.