Чтение онлайн

На Орешек обычно собирались ребята их поселка. Помимо демьяновских, приходили туда еще лебедские и оболешевские. Кроме них с Веркой, все остальные девчонки были взрослые. И хотя девчонки воображали из себя шут знает что, кататься ровным счетом никто не умел. Они только и знали, что визжали, когда ребята сталкивали их с горок. Лена видела, как большие девчата откровенно завидуют ей, тому, как она, не боясь, съезжает со всех горок, даже со смагинского трамплина.

Ее вначале не пускали на этот трамплин. И больше всех, конечно, распинался Женька Смагин. Вот уж никогда не думала она, что Смагин такой жадина. Толкает ее в спину, кричит: «Иди, катайся с девчонками, тут тебе делать нечего». Ну и ребята, конечно, тоже разоряются и прогоняют ее, снегом кидаются. А Женька тем временем, считая уже разговор оконченным, сняв свои широкие охотничьи лыжи, взвалив их на себя, тяжело бежит наверх. И тут же, гикнув, срывается сверху… Женька всегда приседает так низко, будто прилипает к лыжам. И только у самого прыжка враз поднимается, будто какая-то пружина распрямляет его, отрывая вместе с лыжами от земли, и бросает далеко вперед. И вот он уже летит по воздуху, зажмурив глаза, и уши его старой шапки, из которой торчит вата, хлопают, как крылья. Женька худенький, и швыряет его всегда, далеко, к самым кустам. Ребята сразу же спешат лыжными палками замерить Женькин прыжок. А он и доволен, знает, что дальше его никто не прыгнет. И поэтому, должно быть, и дерет свой нос. Никому ни разу не удавалось прыгнуть дальше, чем он.

Хоть Женька и гонит ее с трамплина и важничает, Лена все же уважает его. За смелость. Правда, ее злит, что этот герой ведет себя на трамплине как хозяин. Ведь не один строил его. Но все ребята — странное дело — Женьку во всем слушают. Он даже на взрослых кричит, когда те со страху прижимают на прыжке лыжи, оббивая, обваливая трамплин.

— Эй, ты, — кричит Женька, — трусишь, так объезжай стороной.

Но она все-таки обманула Женьку. Случилось это так. Женька как раз поправлял трамплин, поднимал его выше, готовя для рекордного прыжка. Женька, Генка и Вовка вместе с лебедскими ребятами, сняв лыжи, подскребали снег к трамплину. Они укладывали снег на самом прыжке, притаптывали, уплотняли. Оставалось главное — накатать лыжню. Женька, подхватив лыжи, уже карабкался наверх. Он всегда первым прокладывал лыжню.

И только Женька взобрался наверх, только стал на свои охотничьи лыжи, только подергал ими взад-вперед, чтобы лучше скользили, как Ленка, которая стояла тут же, наверху, на горке, понеслась к прыжку. Она не видела, какое лицо было у Женьки. Должно быть, красное и злое. Но она хорошо слышала, как он закричал во все горло: «Убью!» Женька был страшен в своей злости. Едва приземлившись, она бросилась со всех ног по оврагу через ручей. Самое страшное, что она замочила лыжи и снег сразу налип. И лыжами невозможно было ворочать. Если бы Женька погнался, он, конечно бы, догнал ее. Но он стоял на самом верху и орал, показывая ей по очереди то один, то другой кулак.

Но Женьке все же не удалось побить ее. После того дня он простыл и две недели не был в школе. Сидел грустный у окна с толстой, укутанной материнским платком, шеей. Теперь-то он пускает ее на трамплин, хотя каждый раз и орет, стоя внизу, чтобы она не прижимала лыжи на прыжке. А зачем прижимать-то? Что она, дурочка? Ведь весь смысл в том, чтобы дальше прыгнуть, дольше пролететь по воздуху, а если прижмешь лыжи, никакого прыжка не получится.

Лена побежала вниз по деревне под ветер. Кого бы все-таки вытащить на лыжи? Насчет Верки она, конечно, придумала, — это чтобы бабушка отпустила. Они с Веркой поругались и уже второй день не разговаривают. Верка, быть может, и пошла бы кататься, зайди Лена к ней сейчас, но она первой не пойдет. Нужно и гордость иметь! А то Верка, чего доброго, подумает, что она без нее и жить не может. Нет уж! Она дождется, когда Верка первой подойдет. И то еще посмотрит. Да и что это за подруга — в школу мимо ее дома ходит, а за ней никогда не зайдет. А она-то, как дурочка, бежит в другой конец поселка за Веркой, чтобы идти вместе в школу мимо своего же дома.

Может, Женьку на лыжи позвать? Он-то уж точно пойдет! Да вот, кстати, и дом Смагиных — самый большой в их деревне. Он и должен быть таким. У них одних только ребятишек — шестеро!

Лене нравится дом Смагиных. Отец Женьки, помимо того что тракторист, еще и плотник умелый, и потому-то и дом у него такой забавный. В узорах весь. На самой крыше, рядом с телеантенной жестяной петух туда-сюда под ветром крутится.

Лена сняла лыжи, воткнула их задниками в снег. Коридор у Смагиных длинный, стука не услышат, потому Лена решительно толкнула дверь.

Внутри дома, за перегородкой, кричали и визжали сразу все Смагины. И оттуда же, перехватив рукой черные красивые волосы, выглянула тетя Феня, Женькина мать.

— Женя, встречай гостью. Ишь какая жаркая! На лыжах, никак?

— Ну да!

— Ты смотри!

Явился Женька, мокрый, как мышь. Должно быть, выдержал не одну схватку с братьями.

— Ты? — сказал недовольно. — Чего тебе?

— Ничего, — ответила Лена.

— Пригласи гостью сесть! — Тетя Феня снова кинулась внутрь комнаты, откуда пронзительно кричал ребенок.

— Пойдем кататься? — сказала Лена, косясь за перегородку, боясь как бы снова не появилась Женькина мать.

Но маленький кричал так сильно, что можно было не бояться.

— Не могу.

— Отчего же?

На кухню со смятой пеленкой в руках вбежала тетя Феня. Она торопливо бросила пеленку в синий эмалированный таз и вновь убежала туда, где продолжал горланить самый маленький Смагин.

Лена испытующе посмотрела на Женьку.

— Мать не пускает, потому не могу.

— А ты попросись, может, отпустит?

— Просился уже. Она валенки прибрала, чтоб не убег самовольно.

Лена посмотрела на Женькины ноги. На них были рваные кеды.

— Ну тогда сиди. Счастливо. Я поехала.

— Куда? — встрепенулся Женька. — На Орешек?

— Может, и туда.

А кататься уже и расхотелось. Да и дома тоже нечего делать. Весь день глазеть в окно? Плохо, что деревня у них такая маленькая. Будь побольше — не так скучно, да и друзей бы у нее больше было. А то вот разругалась с Веркой и пойти не к кому. Грустно.

Но где же мать? Отчего же не едет? Никаких подарков ей не надо, лишь бы сама поскорей возвращалась. Лена вспомнила того носатого шофера, который подкатывал к ним на машине. Как только его грузовик подъезжал к дому, Лена убегала прочь, чтобы не видеть его, то, как он, сняв шапку, войдет в дом, станет не спеша причесываться перед зеркалом, хотя там и причесывать-то нечего, как бабушка услужливо и быстро поставит ему стул, как он будет молча сидеть, не сводя глаз с матери.

Этот носатый, что набивался в отцы, сразу же не понравился ей. И она не скрывала этого.

Никто ей не нужен. Никто! Пусть это и мать знает. Вначале этот носатый шофер заходил к ним в дом робко, будто боясь чего-либо задеть, а потом стал держаться смело, совсем как у себя дома, громко смеялся, называл бабушку мамашей, шумно ходил взад-вперед по комнате, словно обмерял их дом, задевая то лавку, то стул, сбивая половики. Все он делал шумно: пил чай, курил, умывался. Всякий раз, когда он приходил к ним, Лена начинала чувствовать себя лишней в доме. «Куда ж ты, дикарка», — кричал ей вслед шофер Геннадий Иванович. Лене очень хотелось подойти к нему и сказать, что он ей не нравится, что она не хочет видеть его у себя дома.