Чтение онлайн

Я помолчал и посмотрел ей в глаза так, чтобы она запомнила следующие слова надолго.

— У моей семьи хватает проблем, Алиса. Я это знаю лучше, чем кто-либо. Но это проблемы только мои и моего рода, и я решу их сам. А вот если ты попробуешь использовать Феликса как инструмент, или причинить боль ему, или моей матери, или кому-то ещё из Морнов… — я чуть наклонился к ней, — … то я тебя уничтожу.

Вот теперь тишина на балконе стала по-настоящему плотной. Алиса стояла неподвижно, и впервые за весь вечер в её зелёных глазах мелькнуло то, что она прятала глубже всего остального, глубже расчёта, глубже амбиций, глубже привычки контролировать каждый миллиметр собственного лица. Это был страх.

— Ты не знаешь, чего он заслуживает, — сказала она наконец. — Ты не знаешь ничего ни о нём, ни обо мне, ни о том, что происходит в столице. Ты сидишь здесь, на краю мира, играешь в свои маленькие игры с ходоками и торговцами и думаешь, что всё понял.

— Я достаточно понял.

— Нет, Артём. — Она повернулась ко мне, и маска окончательно упала. — Ты не понял ровным счётом ничего. Ты думаешь, что отказал мне? Что одержал маленькую победу? Что сейчас уйдёшь с этого балкона, гордый и довольный собой?

Она сделала шаг ближе, и её совершенно сухие и совершенно холодные глаза оказались в ладони от моих.

— Знаешь, что говорил твой отец на ужинах в столице, когда заходила речь о тебе? Он говорил: «Торгаш остаётся торгашом, какой титул ему ни повесь». И все кивали, Артём. Все до одного. Потому что ранг Е — это не позор на один вечер. Это приговор на всю жизнь. И ни два баронства, ни сотня ходоков, ни эта твоя… — она чуть помедлила, и в паузе было больше яда, чем в любом слове, — … остроухая подруга этого не изменят.

Слово «подруга» она произнесла так, как произносят «дворняжка» или «прислуга», с брезгливой вежливостью, от которой хочется вымыть уши. И по тому, как легко это у неё вышло, я понял, что Алиса думала о Серафиме задолго до этого вечера, и думала именно так: ссыльная девка с уродливыми ушами, которая посмела занять её место рядом с наследником Морнов. Какая из неё соперница?

— Ты останешься здесь, Артём, — продолжила она тем же ядовитым тоном. — В этом городе, на этой границе, с этими людьми. Будешь играть в свои игры, пока столица о тебе не забудет окончательно. А она забудет, поверь. Она уже забывает…

Она развернулась и пошла к двери, и каблуки стучали по камню ровно и чётко, с достоинством женщины, которая сказала всё, что хотела, и не собирается оглядываться.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Алиса? — сказал я ей в спину.

Каблуки замерли.

— Ты так отчаянно мечтаешь стать королевой этого столичного гадюшника, что искренне не понимаешь, как кто-то может хотеть чего-то другого. Для тебя Сечь — край мира, ссылка, приговор. А я за один месяц в этом грязном пограничном городишке увидел больше настоящего, чем за семнадцать лет в ваших мраморных залах. Здесь люди говорят то, что думают, а не шепчут гадости за спиной, улыбаясь в глаза. И мне с ними куда интереснее, чем с теми, кого ты так мечтаешь впечатлить.

Она не обернулась. Дверь открылась и закрылась, и на балконе стало тихо.

Ну что ж. Прогулка на свежий воздух оказалась куда насыщеннее, чем я рассчитывал. Это было даже весело.

Но теперь пора возвращаться обратно и проверить, не натворил ли чего там Сизый…

…………………..

Дорогие читатели, ваши комментарии — это просто бальзам на душу. Прям мотивирует писать ещё и ещё! И лайки, кстати, тоже (жииирный такой намёк).

Кабан, судя по размерам, и при жизни был личностью выдающейся, а на блюде так и вовсе выглядел триумфально. Зажаренный целиком, до хрустящей корки, которая при каждом прикосновении ножа хрустела так аппетитно, что даже Сизый на дальнем конце стола замирал с набитым клювом и прислушивался.

Покоилась эта красота на блюде размером с небольшой обеденный стол, и судя по количеству рук, одновременно тянувшихся к нему с вилками, кабан вполне мог спровоцировать дипломатический конфликт посерьёзнее того, что почти устроил мой пернатый товарищ во время встречи архимага.

Рассадка, впрочем, тоже заслуживала отдельного слова, потому что свести за одним столом этих людей могла только судьба с очень специфическим чувством юмора.

Меня, например, посадили между Серафимой и пожилой дамой, которая вроде как являлась женой какого-то мелкого чиновника из канцелярии. За весь вечер она не произнесла ни единого слова, зато общалась с содержимым своей тарелки так самозабвенно, будто вела с жареной уткой интимную беседу. Да ещё и локтями при этом орудовала с точностью, которой позавидовал бы любой боец на арене.

Дважды она едва не снесла мне бокал, и оба раза это выглядело как случайность, хотя меткость попадания наводила на некоторые подозрения.

Напротив сидели Феликс и Алиса — парочка, которая делала этот вечер особенно напряженным.

Феликс выглядел так, будто его усадили не за праздничный стол, а на раскалённую сковородку. К общим блюдам он не прикасался, терпеливо выжидая, пока от них уберутся чужие руки, а когда сосед слева случайно задел его локтем, отстранился с такой брезгливостью, что стало ясно — парень всю жизнь провёл в столичных салонах, среди людей, которые знают, какой вилкой есть рыбу. А тут его посадили за стол, где мужики рвут кабана руками и вытирают пальцы о рукав, и для Феликса это было примерно как жрать из одного корыта со свиньями.

Алиса наверняка чувствовала то же самое, но эта девочка играла в другой лиге. Она так тепло улыбалась соседу слева, что бедняга уже расправил плечи и приосанился, всерьёз решив, что понравился девушке из влиятельного рода. Только вот весь этот спектакль был поставлен не для него, а для меня. Каждый смешок, каждое кокетливое прикосновение к чужому рукаву, каждый поворот головы — всё это кричало: «Смотри, я прекрасно провожу время, и мне абсолютно плевать на тебя и на твой отказ!»

Детский сад. Вот вроде бы умная, хитрая и коварная девушка, а приёмы всё равно какие-то школьные. Теряешь форму, Алиса. Такими темпами, глядишь, и Феликс наконец поймёт, что им манипулируют в полный рост.

Впрочем, этим вечером совсем не Алиса была моей главной головной болью. На дальнем конце стола подозрительно затих Сизый, и вот это пугало меня куда больше любой бывшей невесты, потому что тихим мой пернатый друг бывает только тогда, когда что-то замышляет.

И причину его молчания я понял достаточно быстро…

Сегодня его внимание привлекли музыканты — четверо мужиков с хронически усталыми лицами, которые выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что в столице это, может, и сошло бы за утончённость, а здесь, в Сечи, вызывало единственное желание — уснуть мордой в салате.