Чтение онлайн

– Хаять любой может, – присоединился достопочтенный Ваал к словам своих соседей, – а вот докажет ли на деле паладин, что паладин он вообще? – его голос прозвучал как писк и въелся в голову до боли.

– Спасите уже этого бедолагу с Арены, – отмахнулся Люциан и скинул с себя домино, оголив своё тело. Он крепко сжал рукоять двуручного пернача и вышел из-под навеса. Его белая кожа под лучами южного солнца начала переливаться, и трибуны взвыли изумлённым стоном.

– Уберите орка! – уже за спиной раздался голос генерала, и орка за цепь затянули в двери узников. Всё произошло так быстро, будто этого ждали изначально. Даже бедолага ушёл с Арены неожиданно уверенными шагами.

В одних сандалиях молодой паладин спрыгнул с трибуны на жёлтый песок. Пришедший люд ослепила белизна его кожи. Люциан сделал пару шагов и занял центр Арены. Он взмахнул над головой перначом, отчего тот волнительно прогудел, рассекая горячий воздух, и обрушился оголовьем вниз к ногам паладина. Подняв взгляд под навес, Люциан хотел было выкрикнуть что-то неоднозначное, но внезапно его чуть повело. Он пошатнулся, но успел поймать равновесие. Незначительное волнение посетило его сердце, но поздно: генерал поднял руку над головой, показывая два пальца. Двери узников распахнулись, и из темноты казематов на Арену вырвались два орка с цепями на шеях. Орки рычат, толкают друг друга, не обращая внимания на Люциана. Один орк ему уже знаком, он только что бился со стражником, а вот второй мощнее и матёрее первого. В глаза сразу бросается его размер и мышечная масса, даже на четвереньках он вдвое больше первого орка. Огромные лапы до земли, остатки разорванной одежды на мясистом теле и безумные красные глаза. Всё это предназначалось для охоты в Дремучих лесах и безжалостных убийств. Глаза как у голодного пса, в них только жестокость, злобный голод и никакой пощады.

Орки выбежали на солнечный свет, не видя Люциана. Солнце беспощадно ослепило их до боли, но вот первый проморгался и, разглядев паладина, не думая, бросился на него. Люциан успел не только увернуться от его выпада в сторону, но и одним размахом пернача попасть в затылок ему. Голова орка лопнула, как спелый арбуз, а туловище, подёргиваясь, пролетело дальше и кубарем покатилось под трибуну Арены. Все зрители и сам генерал Небирос замерли в удивлении. Такое зрелище они вряд ли видели, но эта была ещё не победа. Уже через секунду второй орк, впиваясь лапами в раскалённый песок, со скоростью матёрого пса мчится на Люциана. Его массивное тело вот-вот настигнет свою цель и разорвёт в клочья, но успех в бою определённо на стороне паладина. Он кувырком откатился в сторону и с таким же триумфальным взмахом вознёс пернач над своей головой. Огромный зверь под движением своей массы замешкал и не успел увернуться от сокрушительного удара. Ещё мгновение – и безжизненная туша орка распласталась у ног молодого паладина, а кровь и липкие мозги отпечатались на песке. Люциан почувствовал, как рукоять пернача будто благодарит в пальцах его за славный бой. Действительно могучее оружие досталось молодому паладину.

Трибуны взорвались громом оваций. Победителя закачало, помутнело в глазах, тело обмякло, и Люциан пал на колено. Шум с трибун перешёл в гул и устремился прямиком в мозг, буравя его насквозь. Будто в последний раз, Люциан вскинул взгляд под навес, где сидит недовольный генерал Небирос Красный. Со злой гримасой на лице тот поднял руку над головой, показывая три пальца. Двери узников распахнулись, и на Арену выбежали три разъярённых орка. Уже привыкшие к дневному свету, они незамедлительно рванули на Люциана. Их ведёт запах крови двух тел побеждённых сородичей, которые так и остались лежать на раскалённом песке и уже стали поджариваться, отчего появился запах копчёного мяса. Сам же паладин хотел было поднять пернач и дать отпор, но не смог оторвать его от песка – оголовье словно пустило корни и проросло в песок. Дело было не в том, что пернач стал невыносимо тяжёлым, а в том, что паладин стал несоизмеримо слаб. От бессилия Люциан рухнул на песок. Время в его глазах замедлило ход. Безумные звери мирно плывут, чтобы забрать его жизнь, поднимая столбы пыли своими лапами. Налитые кровью глаза орков неподвижно смотрят прямиком в глаза Люциана, он же в свою очередь не понимает, чем или кем повержен. Его тело не в состоянии бороться, только широко раскрытые глаза излучают страх. Но страшна не смерть, куда страшнее умереть и быть забытым, уйти, так и не совершив ничего, за что бы его помнили потомки, уйти, не оставив после себя след, кроме того, что остался на песке Арены забытой военной заставы Тир-Харот.

Он лежит на песке, поверженный, не в силах промолвить ни слова, только в мыслях взывает к справедливости. Перед глазами вся жизнь пролетела, все ошибки, всё то, что мог совершить, но теперь всё кончено. Перед глазами проскользнул и остался образ дочери Императора, лицо прекрасной Лилит. У неё он просил прощения о том, что не вернётся, что так глупо и бесцельно пал, так и не вкусив её сладких губ. Прощальные мысли молодого паладина разорвал гул толпы с трибун Арены. Перед его лицом в песок воткнулся болт арбалета, и натиск орков перегородил красный плащ эрелима. Он, как ветер, взвился перед ним и накрыл волной кровавых струй из тел орков. Глаза молодого паладина на фоне этой кровавой картины сами собой закрылись, погрузив его во мрак и холод забвения наедине с самим собой.

Лето. Цитадель Алькасаба-нок-Вирион. Покои Лилит. День.

Еле слышно, как доносится плач из покоев молодой девы, а под её дверью караулит тётка-повитуха Исида. В своём привычном платье с белым фартуком, что спешно не успела переодеть. Волосы взъерошены, по ней видно, как она торопилась к Лилит, что так отчаянно не пускает в свои покои. Она зажала ладонями свои губы, тоже не сдерживая слёз, молча слушает плач за дверью, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться тоже. О томлении юного сердца ей известно всё, но с тем, что Лилит её не пускает, она смириться не в силах.

За окном радуется светлый летний день, но в покоях принцессы темно и уныло. Лилит проплакала всю ночь без устали, и это оставило отпечаток на её юном лице. Она со сбитым от слёз дыханием сидит на подоконнике и перебирает письма эрелима.

– Почему, почему он не пишет? – осипшим голосом бубнит себе под нос, как будто на краю безумия её голос звучит двояко. – Уже целый месяц нет вестей… – Лилит то откроет письмо и бегло пробежит по нему глазами, то закроет и берёт следующие. – Почему ты молчишь? Почему не пишешь? – весь мир не мил в такой тоске, она готова на крайности. – Может, я что-то пропустила раньше… – Лилит вновь и вновь открывает письма и читает будто наизусть, но не выдерживает и швыряет их в сторону. – Я так больше не могу! – её глаза налиты болью, а письма, будто листья, засыпали покои. – Что с ним, что с Люцианом? – она уткнулась в ладони и заплакала вновь.

В коридоре послышались тяжёлые, но в то же время торопливые шаги Императора. Он приближался к покоям дочери в окружении минимальной свиты. Эрелим Андрас из личной охраны позади всех, но всем видом показывает, что на передовой. Его красный плащ гордо развевается за спиной по коридору. Писарь Лука торопится сразу за Императором, отставая всего на пару шагов. Подмышкой зажимает книгу в кожаном переплёте, куда фиксирует всё, что видит или слышит. Стальное перо в правой руке и чернильница на поясе – вот и весь набор писаря. Он сразу выделяется простотой своей одежды и её удобством, хотя работает при дворе. Сам же Император облачён не празднично, а словно с охоты вернулся. Поношенные кожаные сапоги, начищенные до блеска, штаны и рубаха неприметного цвета, но обязательно прогулочный венец всевластия, лёгкий и в любом случае приметный.

– Где моя дочь? – как громом оглушил тётку-повитуху Император, и та рухнула на колени.

– Молю Вас, милорд, не серчайте. Ваша дочь никого к себе не пускает.

– Что значит – никого? – Император даже чуть опешил. – Я отец её, я Император в конце концов! Открой дверь!

Исида вскочила, кряхтя, с колен и прижалась лицом к двери, вознесла руку над головой и робко постучала.

– Душенька моя, открой дверь, – с обратной стороны двери тишина, молодая дева затаилась. – Ваш отец пожаловал, очень просит аудиенции.

– Да что происходит? Какой ещё аудиенции я прошу? – Император отодвинул повитуху и дёрнул ручку двери, но дверь заперта. – Дочь моя, открой дверь немедля! – в ответ лишь тишина за дверью, будто держит свой ответ. – Открой дверь немедленно, не заставляй ломать её! – Император хотел было уже приложиться плечом к двери и выставить её, как изнутри щёлкнул засов. – Ждите здесь, – Император открыл дверь и шагнул в покои, писарь хотел было прошмыгнуть следом, но эрелим ухватил его рукой и вернул в коридор. – Дочь, это я – твой отец, – его голос дрожит в переживаниях, он вошёл и закрыл дверь так же на засов.

– Отец, – послышался её голос колокольчиком, устало звоня в пустоте. Император сначала не увидел её в таком полумраке и направился на ощупь. – Мне так больно… – спустя мгновение он нашёл свою дочь, которая, прижавшись спиной к стене, сидит в самом дальнем углу, так, что даже свет из окна не попадал на неё. – Мне бесконечно больно, вот здесь, в сердце, – Император немедленно ринулся к ней и пал на колени. – Отец, мне никогда не было так больно… – он взял её за плечи и прижал к себе.

– Доченька моя, кровиночка ты моя, – Император обнял её и почувствовал холод, да такой, будто мёртвая она. – Прошу тебя, отдай мне всю свою боль, не нужна она тебе, а я тебя согрею, – он посмотрел в её глаза, а в них блеска нет, как будто мутные от горя. – Излей душу мне, отцу своему, что так мучает тебя?