Чтение онлайн

Всякий раз после разлуки им приходилось с осторожностью обращаться друг с другом, как бы заново привыкать и узнавать. Хотя он вызывал доверие и улыбку у всех при первом соприкосновении, он словно не желал подпадать под ласку и сторонился, и Эста невольно держалась с ним также. Его появление возбудило всеобщий интерес и любопытство, что, конечно, весьма смутило Леонарда. Посыпались вопросы, от самых серьезных до курьезных.

– Правда ли, что вы тот самый Эрот, который объявился однажды прямо на студенческом балу-маскараде в Петербурге?

– И, что же, признайтесь, это была шутка, розыгрыш или нечто сугубо мистическое?

– Мифологическое!
– кто-то уже и отвечал за него.

– А зачем вам понадобилось еще выдавать себя за Люцифера?

– Кто же вы на самом деле?

Эста с улыбкой предоставила ему слово. Леонард оказался в большом затруднении. Поведать историю его приключений - легко сказать, тем более теперь, с зарождением у него замысла мировой драмы. Тут вошел Аристей, и Леонард сразу попал в колею их раздумий и странствий. Кстати прозвучал вопрос, собственно, на ту же тему, какая занимала всех.

– Позвольте узнать, какая связь, на ваш взгляд, существует между двумя, казалось бы, столь разными образами античной и библейской мифологии, Эротом и Люцифером?
– спросил с глубокомысленным вниманием маститый поэт и мыслитель.

– Да нет между ними никакой связи!
– поспешил высказаться некто, кажется, из новоявленных богоискателей.
– Как нет ничего общего между древнегреческой мифологией и религией Христа. Там басня, а здесь вера.

– Греческая мифология тоже была религией, художественной религией греков, - возразил тут же другой.
– Она лишилась сакральности, благодаря развитию искусств. Но ведь и христианство, благодаря развитию наук, лишилось в громадной степени своей сакральности и всеобщности как мировоззрение.

– Общее несомненно есть, - подхватил третий.
– Мифы, сказания, жития имеют одну и ту же природу, в конце концов, одни и те же сюжеты и образы, пусть под разными именами.

– Прекрасно!
– вскинул голову Леонард.
– Необходимо лишь заметить, что античное миросозерцание эстетично по своей природе, а христианское - морально. В этом плане они как будто антиподы (исторически уж точно, поскольку христианство выступило отрицанием язычества с его многобожием), но в сфере человеческого познания и бытия эстетическое и моральное, если не впадать в односторонности, выступают изначально в единстве, что мы и находим у греков. Но рефлексия, впервые проявившаяся столь удивительно у Сократа, с обращением человека внутрь себя вместо изучения природы и искусства, нарушила это единство и всеобщность мировоззрения греков.

С осознанием человека своего Я, отличного от всеобщего, воплощенного в полисе, Афинское государство распадается на атомы и рушится под воздействием внешних сил. Такова судьба Сократа, с которым напрямую связана трагедия Греции, - Леонард взглянул на Эсту.
– То, что постигло Грецию в золотой век ее культуры, повторилось впоследствии в распаде Римской империи. И здесь моральная рефлексия сыграла свою двусмысленную, разрушительную роль, подтачивая изнутри как личность, так и государство. Но рефлексия - это ведь и наука - вновь открыла античность, что обогатило и христианство, пока античная традиция не дала себя знать столь дивно и продуктивно в эпоху Возрождения в Европе.

– Все это не новость, - нетерпеливо пробормотал некто.

– А в России, - продолжал Леонард, кивнув головой, - благодаря реформам Петра Великого, у нас возникают те же самые явления. Словом, то, что мы воспринимаем как трагедию России с точки зрения моралистов, будь то славянофилы или западники, или нынешние наши богоискатели и православные мыслители, если взглянуть с эстетической точки зрения, то есть всеобъемлющей, предстанет как Ренессанс.

– Что-о? Как! Ренессанс в России?!
– раздались возгласы недоумения и восторга.

– Люцифер, сойдя на Землю, вне всякого сомнения, именно так и заявил бы, - проговорил маститый поэт с лукавой улыбкой.

– Романтизм? Утопия!
– раздались возгласы.

– Именно религия - это всегда утопия, моральная, мистическая, с перенесением осуществления обещаний в потусторонний мир, что весьма удобно, поскольку оттуда не возвращаются, - рассмеялся Леонард.
– Но эстетизм античный или ренессансный, если и утопичен, то именно в моральном, мистическом плане, поскольку обещает бессмертие души, воздаяние в мире ином, но реален, ибо находит воплощение в величайших достижениях искусств и наук. Афины, Рим, Петербург - не утопия, а чудесная реальность в вечности. Это и есть третья ступень в нашем восхождении к красоте, когда Эрот через отрицание своего инобытия - Люцифера - вочеловечивается.

Здесь конец истории. Человечеству предстоит перейти в сферу искусства, с возвращением к природе, на новой ступени развития цивилизации и культуры. Но это дело будущего, ибо пока торжествует моральная рефлексия от религий, от идеологий с их противоборством и самоотрицанием, разрушительными для личности, человеческого сообщества, для искусств и наук.

Здесь в самом деле наблюдаются закатные явления. Мы свидетели величайшего социального катаклизма, в эпицентре которого находится Россия, как некогда Греция, Рим и Европа в эпоху Возрождения.

Аристей поднялся.

– Не знаю, как вы, - сказал он, - кажется, наш поэт прав: Ренессанс в России - не просто идея, а реальность, не осознанная нами до сих пор из-за увлечения моральным творчеством самого разнообразного толка, что, кстати, тоже весьма характерно для эпохи Возрождения. Здесь предстоит многое продумать, - и он взглянул в сторону Леонарда, который решил наконец всецело посвятить себя поэзии и философии, чем собственно увлечен Эрот, если верить Платону.

В окна заглядывала чудная белая ночь. Обсуждение можно перенести в сад, а еще лучше - в парк, закрывающийся на ночь и довольно-таки рано, но куда легко проникнуть через известную им всем калитку.

Аристей и предполагал отправиться на прогулку со всей компанией, с посещением островка на озере, где давно замечали золотое сияние, как отражения в воде корпуса корабля. Там приводнился Золотой парусник, куда Аристей перенес свои вещи. Когда он вступил на пустынный островок с небольшой рощей крупных деревьев, вдруг показался свет, и он вошел в него, как в открытые двери. По-настоящему, он влетел в свет, в котором все те же вода, деревья, небо, дворцы Екатерининского парка исходят удивительным сиянием, исполнены тишины, обвеяны вечностью, как пейзажи на картинах старых мастеров, как у Рафаэля, к примеру, за спиной мадонны возникает целая долина реки, сиюминутная и вечная.

– Это что - изображение или реальность?
– спросил Аристей.

– Разве изображение не реальность?
– изумился даймон.

– Или это как декорации на сцене?

– Вся земная жизнь разве не декорации на сцене, которые постоянно обновляются с появлением на свет все новых актеров, то бишь зверей, птиц, людей?
– проворчал даймон, недовольный недоверием к его созданию - и кого же? Аристея! Недаром никто не захотел последовать за ним, даже Леонард.

Диана собралась с мужем за границу, ведь никто не знал о смерти Легасова, а у него есть вилла в Бадене и вклады в швейцарских банках; она звала с собой и Эсту с графиней, да и Леонарду лучше присоединиться к ним. Аристей был вынужден согласиться с планами Дианы, поскольку еще не ведал о возможностях Золотого парусника, с посещением страны света, чем лучше ему заняться одному, разумеется, вместе с даймоном, - здесь неведомое. Сойти же на Землю он всегда сможет и найти тех, кто дорог его сердцу.