Чтение онлайн

Играю на невидимых клавикордах, пока она не уходит, раздраженная собственным бессилием. Иногда я принимаюсь плакать или говорю о детях:

— Матушка, неужели ты не тоскуешь о покойной Изабелле и о Хуане? Не вспоминаешь, как качала их на руках, когда они были совсем крошками? Не слышишь их смех и радостные крики? Не воображаешь, что они воскресли и снова стали маленькими? Вот я все время думаю, каково моим деткам там, в Брюсселе. Они, наверное, думают, что мать их бросила. Как ты можешь так поступать со мной, ты, которая пережила так много? Или мы ничего для тебя не значим? Должно быть, ты никогда нас не любила, если не понимаешь, отчего я так скучаю по детям.

Иногда я пытаюсь пробудить в ней ревность:

— Помнишь, матушка, как ты страдала, когда узнала, что у отца есть дети от другой женщины? Ты представляла, как его руки, ласкавшие тебя по ночам, тянутся к ней? Тебе тоже казалось, что твое сердце рвут зубами? Филипп молод, он не выдержит без женской ласки. Запретная страсть кружит голову, и как знать, вдруг поцелуи другой покажутся ему слаще моих? Ты, и только ты будешь виновата в моем горе! Неужели у тебя каменное сердце? Я не желаю быть королевой, если для этого придется оглохнуть, ослепнуть и зачерстветь.

Королева просила меня набраться терпения. Лгала, что отпустит меня в свое время. Напоминала о долге и королевском достоинстве. Бледная, синеглазая, с выбившимися из-под покрывала золотистыми прядями, она напоминала восковую фигурку Девы Марии. Я пылала от ярости, а моя мать бледнела. Наш разговор все чаще заканчивался взаимными оскорблениями. Я больше не старалась скрывать то, что лежало у меня на сердце. Королева не вызывала у меня ни уважения, ни сочувствия. С какой стати я должна ей подчиняться? В этой истории жертва — я, и у меня нет ни малейшего желания подставлять другую щеку.

Беатрис корила меня за чудовищные выходки, от которых королева снова могла заболеть, и предупреждала, что при дворе ходят слухи, будто я повредилась рассудком.

Пускай болтают! Тот, кто рожден рабом, никогда не станет свободным, а я родилась принцессой, буду королевой и не прошу ни о чем, кроме того, что полагается мне по праву. Посмотрела бы я на них в таком положении! Я не понимала, почему мать требует, чтобы я соблюдала ее интересы, но не желает признавать моих. Вероятно, все дело было в ненависти, которую родители питали к Филиппу. Они не могли простить ему верности своим подданным и заботы о будущем своих детей.

Тем временем Филипп сумел заключить с Людовиком договор, согласно которому Неаполь предстояло поделить между Испанией и Францией до тех пор, пока брак Карла и Клаудии не объединит два королевства под одной короной. А пока принцы не достигли совершеннолетия, Филипп будет регентом с испанской стороны, а Людовик — с французской.

Мать запретила сообщать мне об этом договоре, не оставлявшем препятствий для моего возвращения к мужу. Я так ничего и не узнала бы, если бы Беатрис не осмелилась нарушить приказ королевы.

Мы с матерью переехали из Алькала-де-Энарес в Сеговию. Мне пришло в голову, что мы не только убегаем от невыносимой жары, но и приближаемся к северному порту Ларедо, а значит, и к Фландрии.

Однако в Сеговии мы задержались надолго и, по всей видимости, не собирались двигаться дальше. Наше с матерью противостояние достигло небывалого накала, обе мы были измученны и подавленны, что придворные лекари Сото и Де Хуан запретили нам жить под одной крышей. Так я перебралась еще дальше на север, в Медина-дель-Кампо, и поселилась в замке Ла-Мота.

В этом замке с высокими башнями и крепкими стенами, посреди бесплодной равнины, раскаленной августовским солнцем, сравнялся ровно год моей разлуки с Филиппом и старшими детьми.

От отчаяния у меня подгибались ноги, от тоски сводило внутренности. Я почти ничего не ела и все время хотела спать. Дни напролет я думала о Филиппе, изнывая от ревности. Я представляла, как он целует голые спины моих соперниц, как пышнотелые красотки соблазняют его во время чудовищных оргий. Эти мысли часами терзали меня, одновременно доставляя мучительное извращенное наслаждение, заставляли исходить слезами и потом, выжимали досуха, словно губку. Я перестала мыться и причесываться. Надо ли следить за собой, если в этих мрачных стенах я всего лишь жалкая узница? Что толку сохранять достоинство, утратив свободу? На закате, когда над полями Кастилии умирал еще один прошедший день, я чувствовала, что мой образ меркнет в памяти детей, словно последние солнечные лучи. Так же оскудевала любовь Филиппа, тлея в сердце, как маленький уголек, и постепенно угасая. От этих мыслей мне не хотелось жить. Я совсем перестала есть, твердо решив уморить себя голодом.

Наступил ноябрь. Во дворе замка еще звучали песнопения по случаю Дня Всех Святых, когда дождливым вечером на крепостном мосту появился гонец с письмом от Филиппа.

Беатрис передала мне послание и осталась подле меня, с тревогой ожидая, когда я прочту его. У верной Беатрис дрожали руки. Она боялась, что дурные вести убьют меня. Я читала письмо у окна, пока маленький Фердинанд вырывался из рук няни и цеплялся за мой подол, пытаясь устоять на ножках.

С первых строк мне стало ясно, что это любовное послание. Филипп писал, что больше без меня не может. Я должна найти способ вернуться во Фландрию. Он назвал мне имя храброго капитана торгового судна, готового переправить нас с сыном по морю. Мое сердце яростно забилось, всеми силами устремляясь к любимому, словно медведь, который рвется прочь из своей берлоги навстречу первым весенним дням.

Я приказала согреть воды, чтобы помыться. Потом велела приготовить ужин. Призвав к себе самых надежных и преданных фрейлин, я сообщила им, что мы отправляемся в Бильбао, и строго-настрого наказала хранить молчание. У нас была всего пара дней, чтобы тайком собраться в дорогу.

Но, увы, пока мы, словно пчелки, готовые выпорхнуть из улья, поспешно готовились к отъезду, капитан Гуг де Уррье предал нас с Филиппом, раскрыв королю Фердинанду наши планы.

Сборы были закончены. Я с сыном на руках пересчитывала во дворе сундуки с одеждой, книгами и провизией, когда на крепостном мосту вновь послышался конский топот. В воротах замка появился мой бывший друг и советник Хуан де Фонсека, епископ Кордовы, а за ним небольшой отряд солдат.

У меня подкосились ноги. Незваные гости наверняка принесли дурные известия. Епископ спешился, отвесил мне церемонный поклон и поинтересовался, что означают наши лихорадочные сборы.

— Я уезжаю, — заявила я. — Мой супруг ожидает меня во Фландрии.

— Прошу прощения, сеньора, но почему ее величество ничего не знает о вашем отъезде? Неужели вы собирались уехать, не попрощавшись с матушкой?

— Это касается только меня и моей матери. Ни она, ни кто другой не смогут меня удержать.

— И куда же вы намерены отправиться? Капитан Уррье добровольно уведомил его величество о вашем побеге. Так что в Бильбао вас никто не ждет.

К нам подошли Беатрис и мадам де Галлевин, готовые в любую минуту вмешаться и встать на мою защиту. У меня потемнело в глазах. Я задыхалась и дрожала всем телом, так что фрейлинам пришлось подхватить меня под руки.

— Что ж, если этот треклятый капитан вздумал меня предать, тем хуже для него, — выкрикнула я вне себя от гнева. — Я поеду через Францию.