Чтение онлайн

– Да. Как из колодцев воду черпают? Обычно ведром.

– И у нас ведром!

– Ведром. Но люди заметили, что воду можно как бы засасывать снизу вверх, через нарочно сделанные для этого трубки. Приспособили к трубкам меха – получился насос. Знаешь, как работает насос? В чем там движущая сила?

– Не знаю.

– Воздух, которым мы дышим, тоже вроде жидкости, а не пустота. Слабенькая такая жидкость, но если ветер как следует дунет, то этим воздушным течением дуб сломать можно, ящерного быка перекувырнуть, волну на берег нагнать высотой в дом…

– Здорово! И это все воздухом??? Ты правду говоришь?

– Правду. Проведем опыты – и сам все увидишь. А если трубку окунуть в воду, но воздух из нее вытянуть, то вода сама потянется в трубку, заполнять пустоту, которая от выкачанного воздуха осталась. Вот как ты молоко иногда из баловства через соломинку сосешь, то же самое.

– А когда мы будем опыты делать? Давай прямо сейчас!

– Может, и сегодня, но позже. Или завтра. Ты же слушай и внимай, а не ногами сучи. И монахи богини Уманы – не я, увы, я только книгу их прочитал – заметили, что выше, чем на определенную высоту, вернее, выше, чем с определенной глубины, воду насосом не поднять. А высота сия – расстояние между нижним и возможным верхним уровнем воды – всегда одна и та же, всегда одна, хоть тысячу раз меряй! И они мерили, проверяли многие тысячи раз… Разве что на единый волос отличается одна от другой, а если взять среднюю – то и на волос различия нет между двумя средними, в разное время и в разной местности рассчитанными! И тогда они сказали: глубина сия, высота сия, Уманой определенная, равна двадцати локтям ровно, ныне, присно и вовеки веков! И так повелось. Отсюда и локоть един: не твой, не мой, не богини Уманы, не Его Величества… В столице, в Имперской мерной палате, есть, конечно, главный мерный локоть, сделанный из чистого золота, есть также и меры веса, что на всю Империю едины… Но и в провинциях ученые люди знают, как в повседневности правильную меру добывать и сверять, не донимая каждый раз хранителей Имперских главных мер. И меры веса, меры объема, тоже, кстати говоря, связаны с водой. Пресной водой, хотя и соленая не очень отличается. В локте ровно три пяди. Если мы начертим квадрат… вот так… где пядь в длину, и пядь в ширину, то получим широкую пядь. Так она называется, ею площади меряют, а не расстояния. А если мы чашу построим, или короб, где каждая сторона – широкая пядь, то мы получим меру объема: глубокую пядь. Широкую пядь в простоте называют двойная пядь, а глубокую – тройная пядь. Понял? Тройная пядь – отнюдь не три простых мерных пяди, двойная – отнюдь не две. Есть также двойной локоть, тройной локоть. Тройной шаг, двойной шаг…

– Вроде, понял…

– Если же в короб сей налить пресной воды, очень чистой, из пара собранной, то получится весовая мера, которая так и называется: весовая пядь. В Имперской палате главная весовая пядь также из чистого золота, но она по виду не равна тройной пяди, а гораздо меньше ее, потому что золото тяжелее воды. Понял?

– Н-нет. Запутался.

– Тогда так. Я сейчас все сказанное медленно повторю, ты за мною запишешь, и – к завтрашнему дню чтобы разобрался. А не разберешься – чтобы четко мне показал: вот тут, мол, тут и тут у меня затор, не понимаю. И я опять объясню. А как поймешь все сказанное, да я проверю и увижу, что – да – понял, так мы с тобой начнем опыты крутить. Я даже для того и льда не пожалею из погреба, покажу тебе, какие чудеса бывают с простой водой, когда она – то пар, то лед. Понял ли? И насосную трубку приготовлю.

– Ура! Я согласен! Я быстро все пойму! Я…

– Ты хвастун и балабока. Бери свиток, перо, и записывай.

– А можно я еще спрошу?

– Да.

– А почему ты про меня сказал, что я одиннадцатую весну прожил? Может быть, я зимой родился?

– Тогда тем более я прав. Но – сказал и сказал, просто потому, что мне приятнее годы по веснам считать, я весну люблю.

– А я зиму больше!

– Может быть. Но будет по моему, ибо я – сильнее. Это весомый довод? Не слышу?.. Молодец. Заметь, я не говорил ни о мудрости, ни о знаниях, ни о праве хозяина, ни даже об уважении к возрасту. Я взял довод, в котором обе стороны не сомневаются, то есть самый уважительный, самый убедительный, самый всеобщий довод на свете: сила!

– Я понял.

– В таком случае, принеси-ка пару охапок дров со двора, а потом уже за перо и пергамент сядешь… Что-что? Я передумал, сударь мой бубнящий, четыре охапки. И ведро воды. Два ведра воды, для четности. Заодно вычисли к завтрашнему занятию, сколько в тройном локте тройных пядей.

– Двадцать семь.

– Гм…

И постепенно пришло лето, вслед за весною, и через Гвоздика явило чудо. А до этого, задолго до наступления лета, случилось иное чудо, которое Лина безмерно обрадовало, а Снега… Тоже обрадовало, но сначала насторожило…

Вот какие это были чудеса, весеннее и летнее.

Две недели миновало с того дня, как Снег вернулся из похода в подземные пещеры, и весна бушевала в полную силу: трава уже зеленым зелена не только по солнечным пригоркам, но даже и в глухих тенистых урочищах, дожди потоптались, потоптались, да и дальше к югу двинулись, оставив за собою синее небо, трепетный воздух и ликующий птичий щебет. Даже птеры каркают и верещат совсем не противно. Снег разрешил Мотоне вынимать из погреба и тратить припасенные запасы ягодные уже без счета и расчета: вот-вот новые пойдут, если еще и не ягоды, то свежие листочки, травинки и побеги. Снег учит Лина, что в свежей зелени есть волшебство, особая целебная магия, которая не дает людям болеть зимой. А если ею не пользоваться, то даже досыта сытый человек ослабеет, будет мучиться отеками на руках и ногах, зубы зашатаются. Лину ягоды очень нравятся, особенно в которых сладости больше, но никакой такой магии в них он не обнаружил, хотя изо всех сил вслушивался… Может, и так… Из прошлой жизни насчет зимы у Лина опыта никакого не было, там, на побережье, почти всегда лето стояло в природе.

– А почему на севере всегда теплее, чем на юге?

– Кто как толкует, в книгах ясности окончательной нет. Считаю – к солнцу поближе, вернее, к тому месту, где оно чаще ходит.

У Гвоздика новая блажь: повадился охотиться на бабочек и стрекоз, ловит их с прыжка, прямо в воздухе! Добыча пока редка, да и ту он чаще выплевывает, нежели ест, но – гордится успехами безмерно…

– Весь в тебя, Лин, такой же хвастунишка.

Нет, Лин не считает хвастунами ни себя, ни Гвоздика, однако же хочется показать, на что он теперь способен. Ту же бабочку, если она недалеко порхает, в пределах плевка, он способен сшибить, но не плюясь, одним только заклинанием. Со стрекозой хуже: стрекозы сильнее, а заклинания пока еще слабы… Зато сам придумал и составил.

– Вот тяп-ляп и придумал. Потому что спешил, потому что знаний маловато. Но – неплохо для невежды, будем считать – небезнадежен, если перестанешь лениться.

Ночи утратили белесый зимний мрак и холод, налились взамен сочной весенней чернотой и пахучей свежестью лесов… И однажды заполночь, ближе к рассвету, к пещере пожаловали гости.

Остановились они перед первым двором, не входя, но Снег, Лин и Гвоздик немедленно их почуяли. Все втроем бесшумно повскакивали с лежанок… И – что теперь Снег скажет? Надо по единой команде все делать.

– Этого за холку, пусть рядом с тобой идет. Оба – за мною, отстав на полный разворот меча, в трех шагах. Соблюдать тишину, говорю только я, и только шепотом. Особой угрозы пока не чую, они как бы постучались в охранные заклятья, но не рвут их. Все понятно?

– Да.

– Не порежься об нож, пусть он побудет без ножен на поясе, Гвоздика влеки левой рукой, а фонарь неси задернутым, в правой, держись строго за спиной, как за щитом. Двинулись.

Покуда они добрались до входа в первый дворик, ночные гости сгинули без следа, оставив у дверей бешено шипящий сверток, длиною в пять локтей.

Гвоздик взвыл, забыв об осторожности, и рванулся было к свертку, но Снег не глядя погасил его прыжок, ловко поймав за ухо:

– Куда? Сейчас пинками напотчую до отвала! Уйми молодца, Лин. Плохо воспитываешь. Ты понял, почему он так бросился?

– Угу. Это ведь щура?

– Она самая. Вернее, такая же самая, потому что та – подохла давно. Но ты понял, что означает сия посылка?

– У-у, не понял.

– И я пока отказываюсь понимать, хотя тут все просто, даже и толмача не надобно. Ну-ка, Гвоздик, пробегись да обнюхай все. Щуру не трогать, изобью.

Лин подошел поближе: в полутьме, неярко освещаемой фонарем в его руке, все же хорошо было видно, что щура плотно опутана в кокон… – точно сушеными водорослями связана… С одной стороны свертка окончание хвоста едва торчит, шевелится, с другой – глаза горят… Пасть плотно стиснута, самой не разжать… Тем временем Снег и Гвоздик вили круги по местности, приглядывались и принюхивались.

– Все ясно. Мы тут с Гвоздиком распутали что к чему: нафы приходили, четыре морды, восемь ног, щуру в подарок принесли. Это… Лин, слышишь меня? Это нечто вроде извинения в мою сторону и предложения о перемирии. Никогда бы не подумал! Есть в этом нечто подозрительное. Хоть убей – не верю я ей. После всего, что… Однако, вот-вот рассвет, надобно поторопиться. Что будет с щурой на дневном свете? Лин?