Воспитание поколений
Шрифт:
О новом мире, о товариществе, о больших событиях эпохи и о забавных приключениях, о сегодняшнем дне страны рассказывает Михалков детям. То образом привлекательного героя, то острой сатирой, то героической балладой, то забавной сказкой помогает он своим читателям войти в жизнь с зарядом весёлой энергии, любовью к родине, верой в светлое будущее. Помогает им войти в жизнь хорошими людьми.
БОРИС ЖИТКОВ
1
Высокая стопка небольших книжек — их около шестидесяти. Своеобразный писатель, замечательный мастер детской новеллы и художественных книг для детей о технике умер, многого не досказав, не осуществив десятки интереснейших замыслов.
Горячую любовь, так помогающую работать писателю, Житков находил у тех, кому адресовал свои книги, — у детей. Взрослые, пока Житков был жив, говорили о нём часто, но писали незаслуженно редко. Это было связано с тем, что в 20-е и 30-е годы, когда создавал Житков свои книги, «взрослая» критика ещё почти не замечала, какая у нас растет необычайная, художественно сильная, идейно смелая проза для детей.
Житков был одним из её пионеров. Его новаторство начинается не с созданных писателем рассказов и научно-художественных книг, а раньше — с понимания того, что такое детская литература, зачем она нам нужна и какая она нам нужна[10].
Свои философские, теоретические воззрения он выразил в художественной практике. Задачи ставил перед собой Житков почти всегда очень трудные — он был в литературе экспериментатором. И начинается его новаторство не с манеры письма, не со способов раскрытия тем и характеров, а раньше — с самого выбора тем и сюжетов.
Житков не боится в новелле, написанной для детей, сложных ситуаций, трагических происшествий. Он не упрощает жизни и отношений между людьми.
И положительные и отрицательные герои новелл не условные фигуры, а глубоко индивидуализированные образы, живые в каждом слове, поступке, жесте. У Житкова нет мелодраматических злодеев, привычных для старых детских повестей, как нет и «голубых» героев, празднующих победу над злом в заключительной главе.
В начале рассказа — обыкновенные люди, они совершают незначительные поступки, шутят, беседуют. Дурные они или хорошие — кто их знает? А вот в минуту, когда нужно проявить высокие человеческие качества — в минуту опасности, например, — выясняется, кто чего стоит.
Каждый человек очерчен точно, показан в действии, в драматической ситуации, изложенной лаконично, спокойно и потому особенно выразительно.
Вспомним один из лучших и самых характерных для Житкова рассказов — «Механик Салерно».
На пассажирском пароходе среди океана — пожар, тлеют кипы с пряжей в трюме. Залить их водой нельзя — пар взорвёт люки, а если открыть трюм — войдёт воздух и раздует пламя. Пароход обречён. Кроме команды, которой капитан поручает построить плоты для спасения 203 пассажиров, никто не должен знать о пожаре. Начнётся паника — тогда все погибнут. Огромную ответственность принимает на себя капитан. Он должен добиться, чтобы команда работала бешеным темпом и притом спокойно; он должен во что бы то ни стало предупредить малейшие признаки паники.
А тут ещё механик Салерно признается, что за взятку принял груз бертолетовой соли — она как раз в том трюме, где начался пожар. Это приближает и неизмеримо увеличивает опасность.
В этой острой ситуации неизбежно должны раскрыться характеры, обнаружиться всё обычно спрятанное за незначительными поступками и словами каждодневной жизни, поверхностных отношений между людьми.
Вот очаровательный испанец, забавляющий всех дам на пароходе — весельчак, рубаха-парень.
«— Я боюсь, — говорила молодая дама, — в лодках по волнам…
— Со мной, сударыня, уверяю, не страшно и в аду, — сказал испанец. Он приложил руку к сердцу».
Но вот оказалось, что это не увеселительная прогулка на плотах, а катастрофа. Пароход горит, и на плотах надо спасаться.
«— Женщины, вперёд! — скомандовал капитан. — Кто с детьми?
.. Вдруг испанец оттолкнул свою даму. Он растолкал народ, выскочил на борт. Он приготовился прыгать на плот. Хлопнул выстрел. Испанец рухнул за борт».
Для исчерпывающей характеристики испанца понадобилась одна его фраза и одно движение. Этого оказалось достаточным не только для определения человека, но и для оправдания его убийства.
И это уже второе убийство, совершённое капитаном. Так же ясно и сильно, как испанец, очерчен другой пассажир. Он ещё отвратительнее. С чуткостью труса он сразу почувствовал неблагополучие на пароходе и ходит, ходит за капитаном, задаёт бесчисленные вопросы, вынюхивает, высматривает.
«Такие всегда губят… Начнёт болтать, поднимет тревогу. Пойдёт паника.
Много случаев знал капитан. Страх — это огонь в соломе. Он охватит всех. Все в один миг потеряют ум. Тогда люди ревут по-звериному. Толпой мечутся по палубе. Бросаются сотнями к шлюпкам. Топорами рубят руки. С воем кидаются в воду. Мужчины с ножами бросаются на женщин. Пробивают себе дорогу. Матросы не слушают капитана. Давят, рвут пассажиров. Окровавленная толпа бьётся, ревёт. Это бунт в сумасшедшем доме».
Все настойчивее и тревожнее пристаёт пассажир к капитану и его помощникам. Капитан приказал Салерно чем угодно развлекать и отвлекать пассажира, сам с ним возится, — всё тщетно. Трусливый пассажир остаётся той спичкой в соломе, от которой вспыхнет огонь паники.
«Вдруг капитан присел. Он мигом схватил пассажира за ноги. Рывком запрокинул вверх и толкнул за борт. Пассажир перевернулся через голову. Исчез за бортом. Капитан повернулся и пошёл прочь. Он достал сигару, отгрыз кончик. Отплюнул на сажень. Ломал спички, пока закуривал».
Начиналась паника и в команде. Вот-вот вспыхнет бунт. Огромным напряжением воли, силой убеждения, суровой угрозой и весёлой улыбкой справляется капитан с этой опасностью.
Не он один отважно, не щадя сил, готовит спасение пассажиров и экипажа. Мы видим мужественно работающих матросов, видим кочегаров, задыхающихся в невыносимой жаре, чтобы увеличить ход корабля и вывести его до катастрофы в район, где часто проходят суда.
Мы знакомимся с молодым штурманом Гропани, которому капитан поручил без устали развлекать пассажиров, отвлечь их внимание от признаков близкого несчастья. Пассажиры во взволнованных репликах и затеях Гропани чувствуют лишь неудержимое, заражающее их веселье юноши, желание получше развлечься и других развлечь. А ведь читатель знает подлинную причину его взволнованности, знает, зачем нужна предложенная им увеселительная прогулка на плотах. Мы в самом характере реплик и выдумок Гропани ощущаем огромное внутреннее напряжение штурмана. Но пассажиры ни о чём не догадываются. Иначе говоря, читатели и действующие лица рассказа совершенно различно понимают мотивы слов и поступков Гропани. Это определяет эмоциональную силу эпизода.
И наконец, старик Салерно. Он то бросается на колени перед капитаном, чтобы вымолить прощение за свою вину, то неумело развлекает пассажира-паникёра, то до изнеможения трудится с матросами над постройкой плотов — и, когда все спасены, незаметно исчезает с плота, искупает свою вину смертью.
Удивительно психологическое и, если можно так сказать, моральное богатство восемнадцати глав этого рассказа, занимающего всего восемнадцать страниц. «Механик Салерно» одинаково волнует и взрослых и детей.