Чтение онлайн

Увидел ли Викниксор эту холодность ко всему, знал ли, что прежде всего именно её надо разбить? Об этом в книге не сказано.

Но вот его первый разговор с Гришкой Черных:

«— Мать есть?

— Есть.

— Чем занимается?

— Прачка она.

— Так, так. — Викниксор задумчиво барабанил пальцами но столу. — Ну, а учиться ты любишь или нет?

Гришка хотел сказать «нет», потом раздумал и, решив, что это невыгодно, сказал:

— Очень люблю. Учиться и рисовать.

— И рисовать? — удивился заведующий, — Ну? Ты что же, учился где-нибудь рисовать?

Гришка напряг мозги, тщетно стараясь выпутаться из скверного положения, но залез ещё глубже.

— Да, я учился в студии. И меня хвалили.

— О, это хорошо. Художники нам нужны, — поощрительно и уже мягче протянул Викниксор. — Будешь у нас рисовать и учиться».

Понял ли Викниксор, что Черных соврал? Об этом авторы не сказали.

Викниксор повёл новичка к товарищам. Гришку оглушил невероятный шум, но тишина наступила почти мгновенно. Он увидел ряды парт и десятка полтора застывших учеников.

«Между тем Викниксор, позабыв про новичка, минуту осматривал класс, потом спокойно, не повышая голоса и даже как-то безразлично, процедил:

— Громоносцев, ты без обеда! Сорокин, сдай сапоги, сегодня без прогулки! Воробьёв, выйди вон из класса!

— За что, Виктор Николаевич?!

— Мы ничего не делали.

— Чего придираетесь-то! — хором заскулили наказанные, но Викниксор, почесав за ухом, не допускающим возражения тоном отрезал:

— Вы бузили в классе, следовательно, пеняйте на себя! А теперь вот представляю вам ещё новичка. Зовут его Григорий Черных. Это способный и даровитый парень, к тому же художник. Он будет заниматься в вашем отделении, так как по уровню знаний годится к вам».

И вот Черных ещё не познакомился с будущими товарищами, ещё не получил прозвища «Янкель», с которым пройдёт весь шкидовский этап своей жизни, а уже несколько сдвинут со своих привычных позиций: ему оказали полное доверие — этого он, вероятно, не встречал в своей бродяжнической жизни. «Невыгодно» уже оказывается не единственным мерилом жизненных ценностей.

Часу не прошло, как Черных переступил порог Шкиды, а сколько важных впечатлений, сколько толчков, обязывающих к пересмотру убогих жизненных принципов бродяжки! Доверие высказано уже не наедине, а перед коллективом. Вот и оправдывай теперь характеристику — способный, даровитый, к тому же художник… Но в этой минутной сцене Черных, конечно, заметил и другое: авторитет Викниксора, который тут признают безусловно, хоть и «заскулили». Можно уже представить себе, как пойдёт жизнь в новых условиях: подчиняться дисциплине неизбежно, если её принял коллектив. И труд неизбежен.

Мы видим в этом эпизоде Викниксора за работой, видим, как тонко провёл он первую обработку новичка, поставив мальчика в такое положение, что враньё надо превратить в правду. И становится неважным, действительно ли поверил Викниксор Гришке (это могло быть — он доверчив, иногда наивен) или разгадал его.

Воспитатель определил моральное задание мальчику, отрезал ему пути к отступлению своей рекомендацией и тут же, разговором с классом, показал, что спрос будет не шуточный — всё равно, соврал Черных или правду сказал. Это психологически точно, не надуманно.

Конечно, Викниксор ещё только ищет педагогический метод, и если сравнивать его приемы с воспитательной работой Макаренко, то они окажутся во многом примитивными, кое в чём неверными; в частности, очень сомнительна система наказаний, которая применялась в Шкиде.

Но в личности Викииксора, в его идеях, в направленности труда, в отношении к воспитанникам мы уже находим некоторые черты, которые так важны и дороги нам в образе советского педагога, созданном Макаренко.

Эту близость почувствовал Горький ещё прежде, чем была написана «Педагогическая поэма». Он говорил в письме к А. С. Макаренко (28 марта 1927 года):

«Научили меня почувствовать и понять, что такое Вы и как дьявольски трудна Ваша работа, — два бывших воришки Пантелеев и Белых, авторы интереснейшей книги «Республика Шкид»… Они — воспитанники этой школы — описали её быт, своё в ней положение и изобразили совершенно монументальную фигуру заведующего школой, великомученика и подлинного героя Виктора Николаевича Сорина. Чтоб понять то, что мне от души хочется сказать Вам, — Вам следует самому читать эту удивительную книгу.

Я же хочу сказать Вам вот что: мне кажется, что Вы именно такой же большой человек, как Викниксор, если не больше его, именно такой же страстотерпец и подлинный друг детей, — примите мой почтительный поклон и моё удивление пред Вашей силой воли. Есть что-то особенно значительное в том, что почувствовать Вас, понять Вашу работу помогли мне такие же парни, как Ваши «воспитуемые», Ваши колонисты. Есть — не правда ли?»

Общее для Викниксора и Макаренко в уважении к ещё не раскрывшейся индивидуальности каждого ученика, к его потенциальной человеческой ценности. Общее — в понимании того, что десять или сто индивидуальных характеров, складов ума, верно направленных, создадут индивидуальность коллектива, нужную педагогу. Обе книги показывают, как возникает сложное взаимодействие: коллектив воспитывает своих членов и по мере их внутреннего роста сам меняется, устанавливает одни традиции и отказывается от других.

Черты сходства, которые мы находим в облике очень разных людей — Викниксора и Антона Семёновича Макаренко (говорю о нём как о герое «Педагогической поэмы»), — мне кажутся неслучайными. Незаурядное обаяние, внутренняя сила, всепоглощающее увлечение своим делом — это ещё не всё. Глубокий, мужественный, отнюдь не сентиментальный гуманизм свойствен обоим педагогам.

Они иногда мягки, иногда очень суровы. Средства достижения цели меняются в зависимости от многих условий — индивидуальности ученика, состояния коллектива, конкретного события. Но цель, содержание их работы — пересоздание людей — глубоко гуманистичны и неразрывно связаны с самыми важными, благородными задачами формирования социалистического общества, морального облика его членов.

Многие задачи руководитель Шкиды и руководитель колонии имени Горького решают по-разному, но часто их поиски идут в одинаковом направлении.

Словно ураган швырял шкидцев от одного увлечения к другому. То по ничтожному поводу возникала «буза», принимавшая гомерические размеры, то мальчиков охватывала повальная страсть к журналистике, и шестьдесят учеников выпускали шестьдесят газет, то возникала эпидемия азартных игр или воровства, то по ночам собирался тайный кружок для изучения политграмоты.

Не сдержанные той крепкой внутренней дисциплиной, которую талантливо, с огромным напряжением воли вырабатывал в своих воспитанниках Макаренко, часто неспособные противостоять дурным влияниям, шкидцы предавались без оглядки своим страстям. Не всегда Викниксор умел сдержать порывы своих учеников, иной раз не замечал вовремя опасности, грозившей коллективу, потому что сам был человеком увлекающимся и доверчивым.

Уменьшает ли это достоинства Викниксора как педагога? Вопрос не так прост. Конечно, плохо, если педагог не замечает каких-то важных процессов в школьном коллективе. Но в то же время его увлечения и его доверчивость (впрочем, не исключавшая и строгости, иногда чрезмерной, — тут тоже бывали увлечения) оказывали такое мощное облагораживающее влияние на учеников, что получался своего рода «компенсированный порок».