Воспитание поколений
Шрифт:
Именно в это время авторы вспоминают о вековечной борьбе между силами прогресса и мракобесием.
Они показывают читателю, что, как бы ни была тяжка для человечества борьба, в конечном счёте новое всегда побеждало.
Приподнятым, почти торжественным становится повествование во второй части книги.
«Тесен был мир, в котором жил человек пять тысяч лет назад.
Когда египтянин тех времён оглядывался вокруг, он видел справа и слева каменные стены — горные цепи Ливийской и Аравийской пустынь. Посредине текла река Нил. Впереди чернела страшная пучина моря. Позади были пороги и водовороты — преисподняя, из которой Нил поднимался на землю. А над всем этим покоился голубой потолок неба, словно опиравшийся на стены гор.
И египтянин думал, что эта тесная комната заключает в себе весь мир».
Так начинается вторая часть книги. Обстановка действия, исходная позиция, с которой в ту эпоху человек начал раздвигать границы своего мира, дана лаконично и образно. Авторы ищут конкретных примет, которые помогли бы читателю освоиться — на этот раз уже не с вещами, не с явлениями природы, а с миропониманием людей той эпохи.
«Свою реку египтяне называли просто Река, а себя — «люди», как будто не было другой реки и других людей на свете». И когда они, расширяя свои познания о мире, нашли другую реку, да ещё текущую не на север, а на юг, то записали, что «в Евфрате вода, обратившись вспять, течёт назад и идёт вверх по течению…». Слова «раб» ещё нет. Новое, непривычное выражают старыми словами. «Живые убитые» — так называют пленных».
Не раз обращаются авторы к особенностям словоупотребления, фразеологии эпохи, к первичному значению слов, чтобы охарактеризовать мышление того времени. И это такой же плодотворный, хорошо найденный метод конкретизации, образного выражения отвлечённых понятий, как описание вещей или памятников материальной культуры.
То по обломкам кремня авторы восстанавливают набор орудий первобытного человека, то приглашают читателя вглядеться в изваяние Лаокоона, чтобы понять воплощённую в его образе идею борьбы человека с судьбой, то знакомят нас с программой обучения в вавилонской школе или рассказывают, какие математические задачи решали мальчики в Древнем Египте.
Десятки, сотни частных наблюдений, фактов, описаний вещей, произведений искусства, характеристики деятелей сгруппированы так, что подводят к общим теоретическим выводам и делают их доступными, подкреплёнными в сознании читателя обширным конкретным материалом.
Показывая общее в частном, авторы умеют теоретические выводы органически связать с эпизодами, с деталями. Это очень важно: чем крепче связь обобщения с конкретным материалом, тем легче, прочнее усвоит подросток и то и другое.
Иногда авторам удаётся конкретизировать и самый вывод, используя для него прежде рассказанные эпизоды.
«Было время, когда люди складывали сказки о великане Геракле, об Атланте, несущем на плечах небо.
И вот начинают рассказывать сказки не о титанах, а об учёных, не о Геракле, а об Архимеде».
Так в образной форме обозначили авторы подъём человечества на новую ступень, показали его движение от верований к науке.
А иногда важность обобщения подчёркивается поэтичностью речи:
«Все труднее было человеку пробиваться вперёд — к свободе, к истине, к власти над природой.
Он думал, что уже достиг свободы. А свобода досталась ему вместе с рабством.
Ему казалось, что он приближается к истине, но на пути к истине встала стена суеверий и предрассудков.
Он гордился своим богатством, а богатство пришло к нему рука об руку с нищетой.
Он научился добывать железо. И сделал из этого железа не только плуг, но и меч.
… Много было у него врагов. Дикие звери нападали на него, когда он ещё был мал и безоружен. Горы обрушивали на него свои лавины. Земля разверзалась под его ногами.
Но не было у него большего врага, чем он сам.
И вся его жизнь — это история борьбы человека не только с природой, но и с человеком».
В этой песне о человечестве выражено не только восхищение его трудом, его гением, но и показаны противоречия, которые замедляя поступательное движение, определили необходимость постоянной и тяжкой борьбы сил прогресса с реакцией.
Такое поэтическое осмысление уже рассказанного в книге помогает читателю шире и глубже понять материал, способствует тому, что из мозаики фактов, характеристик людей, вещей и событий в его сознании слагается величественный и эмоционально окрашенный портрет человечества. Читатель не только поймёт пути прогресса, но и почувствует, как радостны победы, как трагичны поражения. История мысли и культуры станет для него больше чем знанием — она станет и переживанием.
Лаконичные и сильные контрасты в цитированном отрывке, конкретность противопоставлений, хорошо найденный, повышающий эмоциональную действенность ритм речи определили удачу как этого обобщения, так и многих других, написанных в той же тональности.
Но нелегка и опасна для писателя такая патетическая форма изложения. Она требует кристальной ясности мысли, идеального чувства меры, строгого вкуса. Один только неверный шаг — и поэтичность, искренняя взволнованность могут обернуться холодной риторикой.
Это происходит в тех случаях — немногочисленных в книге, — когда недостаточно ясно выражено идейное содержание материала.
Вот отрывок, посвящённый греческому философу и поэту Ксенофану, основоположнику элейской школы. Для читателей и для авторов, разумеется, интересны прежде всего элементы материализма и атеизма в его учении. Ксенофан отождествлял бога и природу, мир. Он отрицал, что мир создан богом, и так как признавал единого бога — природу, то боролся с современной ему религией, высмеивал представления о богах-олимпийцах, которых человек создал по своему подобию.
Всё это изложено в главе, посвящённой Ксенофану, изложено верно, но с неточной акцентировкой. Она не соответствует всей направленности книги, пропагандирующей материализм.
«О новом боге поёт Ксенофан. Этот бог вечен, как вечна природа. Он бесконечен, как бесконечно пространство. Он един, потому что природа едина. Бог — это всё, вся природа, вся вселенная».
Этот абзац, излагающий основу учения Ксенофана, в сущности, говорит о том, как философ понимал бога. Важность сообщения подчёркивается патетичностью стиля. А нам важнее знать, как Ксенофан понимал природу. Неточно выражение «бог вечен, как вечна природа». Ведь Ксенофан не сравнивает бога с природой, а отождествляет их. Вернее взгляды Ксенофана передавали бы, например, слова: «Бог вечен потому, что вечна природа». И если бы вместо фразы «Бог — это всё, вся природа, вся вселенная» авторы написали, например: «Природа — это бог, это вся вселенная», то оказалось бы выделенным самое важное для нас — определение природы в понимании Ксенофана.
Вероятно, именно эта нечеткость в изложении учения породила и риторичность заключительных фраз: «Всё потерял Ксенофан — и землю отцов и веру отцов… Но его душа ширится, когда он видит вокруг себя всеохватывающую, вечно живую природу. Она не знает усталости, она никогда не стареет, она не может погибнуть. И какой это отдых для усталого, старого человека, когда он чувствует, что он сам только капля в океане, только часть великого целого!»
Мысли, высказанные в этом заключении главы, и эмоциональная окраска отрывка не вытекают из материала, даже уходят от него в сторону. Противопоставление не устающей, не стареющей природы стареющему человеку вряд ли выражает самые существенные элементы учения элейской школы и не очень нужно юному читателю. Оно носит неоправданно пессимистический характер, не вытекающий из оптимистических, в общем, взглядов Ксенофана. Неясно и для нас, а подростку совсем уже чуждо утверждение, будто почувствовать себя частью великого целого, каплей в океане — это отдых.