Чтение онлайн

И Пьеретта рассмеялась.

Пускай и я не с неба свалился, но сей штрих из биографии Фернана (а представление о ней я уже имел — Франсуаз об инцесте, к чему не год и не два отец её принуждал, мне уже поведала) заставил-таки и меня содрогнуться от ужаса.

С тех пор три месяца минуло.

Шарли прежней Шарли стала, я Жюльеном — через «ж», как жизнь.

На самом деле, мы оставались всё теми же «ты Тарзан, а я Иван», но не покидало меня чувство, что самое страшное уже позади. Подбадривал я себя, как только мог: давай, Жюльен, ты справишься, Жюльен! Всё Жюльен, да Жюльен… Только не знал я врагов своих и боролся со всем, что попадалось под руку — с отчаянием и смирением, с воплями и плачем Шарли, с когтями и брыканием её, чуть позже с администрацией и медицинскими бонзами.

И верил всему тому до тех самых пор, пока как-то, безо всяких экивоков, не сообщила мне психичка, что мадам Эрман решила забрать дочь к себе. Право на то у неё было, да и, видимо, полагала, что наладит с плотью от плоти своей диалог и заполнит им унылое, вдовье своё одиночество. И принимала ту таковой, кем она и была. Уж не рассчитывала ли заполучить дочь свою послушней той, прежней, но сбросившей с себя рвом непонимания когда-то пролегавшую меж ними взбалмошность? Правда, ничего не попишешь, коли та выглядит — ровно, только что, нейрохирургом скальпированная.

На самом деле, случившийся с Шарли перелом оказался ничем иным, как повторным в её жизни обретением отрочества, после детства. А как измерить разницу между ними? Она ускользнула из сознания с обезоруживавшей наивностью, о чём, как-то раз, положив мне голову на плечо, сказала: «ты будь уж со мной всегда, а не то придёт мсье и побьёт меня», и тут же, вдруг, неожиданное заявление веру в человечество потерявшего подростка: «с глупостями пора кончать!»

Меж двумя этими полюсами сознания и ушла Шарли от меня навсегда. На ту, на другую сторону кривого своего зеркала.

Лёгкие недомогания следовали у Легэ одно за другим, но так, что семейный врач в точности не понимал, чему их приписывать. У него случались «перебои» со сном, страдал он ими не год и не два. Самым безобидным из возможных суждений о том забавном феномене было то, что не утомлял он своего хозяина. А с некоторых пор, не без помощи всё того же прогресса, проблема его кое-как разрешилась — в изголовье кровати смонтировали ему кислородную маску, на гибких шлангах и со всей причитавшейся для неё автоматикой. С трудом перенося поначалу, он в конце концов пообвыкся и вновь обрёл безмятежный сон. Так что, причиной упадка стало нечто иное.

Естественно, в ход дел предприятия настойчиво принялась вмешиваться Франсуаз, не взирая при том на курсы гимнастики. Повсюду, да такую насадила она власть, что оказался я крепко накрепко к креслу своему приклеенным. Голос её обрёл уверенность и звучал презрением, особенно когда произносила она итальянское имя моё — Джулиано, но с ударением по-французски, на последнем слоге, Джулиано-о! Всякий раз хотелось мне при том пнуть её ногой в зад, а в особенности, когда являлся этот её Жан-Ги, чтобы увезти на уроки физического воспитания.

Хм, гимнастка, как бы не так! С каких же это пор тренер учениц на дому забирает? Не знаю, стоит ли мне сожалеть о тех временах, когда она, ласкаясь, угощала меня чашечкой кофе, теперь в нём, конечно же, было мне отказано.

Беду свою воспринял я смиренно, убеждая себя, будто, исполнив обязательства перед Шарли, прозрел, и, тем самым, дал добро на достойный исход своей гордости… италийского крестьянина.

Только чуял я, что со дня на день обстоятельства могут заставить меня отмахнуться от всякой логики и отступить перед набухшей во мне импульсивности. Я ясно ощущал, что при Легэ-дочери карьерные шансы мои сводились к нулю, потому как понимал, что проделки милейшего Жан-Ги направлены на всё более глубокое внедрение под юбку мадмуазель Легэ, а вместе с тем, несомненно, и в фирму.

Э-эх! Раньше, до того как с Weight Watchers [23] на алтарь кокетства столько-то кило с самой себя было ею жертвовано, она мне больше нравилась. Наверняка, те кило, перемешавшись с тысячами тонн плоти, утерянной всеми бельгийскими толстушками, пошли на возведение мола вдоль побережья Северного моря, где и предстоит мне отныне давить на педали своего вело в поджидавшей меня круговерти ностальгических воспоминаний о былом.

В голове же своей страницу ту я уже перелистнул — прощай, Франсуаз Легэ. Выглядел Фернан всё хуже и хуже, дух его явно пал. Как и все вокруг, мог ли я о том что-либо говорить? Спал он при зажженном свете и вполуха, ожидал обещанного ему фатального удара, ночи напролёт продумывал уловку за уловкой, что в могилу его могли бы свести. Миновав все ловушки, он кое-как, часто уж с первыми проблесками рассвета, и засыпал. Вот и той драматичной ночью, пережив настойчивые атаки со стороны совести, верно, полагал он вернуться в постель.

А Ролан, он что же, просто бахвалился, обещая заставить пережить неприятную минуту того, кто приговорил нашу Шарли к бесконечной ссылке в анахронизм детства? Может быть, может быть…

Прав ли был я, своими подозрениями насчёт Легэ с ним делясь?

А Розарио? Он что же, посмел прослушать столь обстоятельное обвинение моё в адрес бывшего своего патрона и отреагировал на него никак, или как-то вскользь?

Заумным и волнительным языком оповещений об опасности Фернан баловался регулярно, инспектор же Беллясе почитал за удовольствие перелагать его на понятный всем лад. И что же, сицилийскому нашему шпику не ведомо толкование того, что было им же и состряпано? А не пришло ли ему тут же на ум, что среди жертв «прагматизма» Фернана фигурировал и собственный его кузен, сын брата матери его, который в шестидесятые годы был выдворен на Сицилию с юной женой и всеми, связанными в узлы пожитками? Бедолага не смог выплатить долг заведению Легэ, подбившему того на самое шикарное из имевшихся вариантов погребения бедного папаши, погибшего при взрыве рудничного газа. А мать Розарио, она что же не обучила сына каким-нибудь сицилийско-мафиозным обычаям, щедро сдобренным лучшими из порчи? Со времён разбитой фарфоровой чашки я знавал её, как способную на весьма странные поступки. Разве вендетта, в противоположность спагетти, не то блюдо, что употребляют холодным?

И было ли во всем этом что-то действительно сицилийское?

Если же нет, то как объяснить разграбление сада на вилле Легэ, ставшее предвестником неминуемого несчастья, о чём я совсем недавно вам рассказывал?

А то нападение, когда патрона просто-таки за ухо укусили, а это, вы ж понимаете, почти что: «Фернан, ты скоро умрёшь», — его кому приписывать?

А с чем рифмовать ту козью голову, что найдена была им у дверей своей виллы; голова была срезана не только по шее, но и вдоль промеж глаз так, чтобы лишь профиль окровавленный при этом оставался. «Ты не человек, Фернан», — как бы блеяла бедная коза.

И это не всё… почему это какой-то незнакомец, присев в кафе Тишиназа один с ним столик и глядя ему прямо в глаза, с явным вызовом облизывал лезвие своего ножа?

Все эти, вместе взятые, изъявления чьей-то воли подтолкнуть Фернана к выходу, все эти сводящиеся к одной и той же идее остроты, разве они не сказались в конце концов на нормальном ходе событий? Не могли ли они, к примеру, как-то ослабить одну из ножек ничего не ведавшего стула, призванного к соучастию в эксперименте, сколь извращённом, столь и опасном же? Юрий Геллер, знаменитый в семидесятых годах иллюзионист, гнул ложки на расстоянии, не касаясь тех руками, одним усилием воли, как он утверждал. Конечно же, то был трюк, но ложки-то гнулись. Может, в нашем случае то же самое произошло. Поди ж ты, узнай…

Известный закон омерты, помимо всего прочего, гласит — нарушившему честь, случись тому избежать и официального, и приватного правосудия, обязательно предусмотрит судьба инструмент мести, по большей части маскирующийся под друга.

И потом: « Коли знаешь врага своего, ты сперва воспламени его, а затем уж гаси!»

Только, вот, о каком друге речь-то теперь идет?

Обо мне? Подумать только! С моей стороны это было бы… ну, очень неблагодарно, я всем Фернану обязан — он меня поддержал, зятем стать предложил, дело своё мне передать собирался и так всё устроил, что у Шарли на меня причин сердиться не оставалось.