Воспоминание о счастье, тоже счастье…
Шрифт:
Пьеретту, перво-наперво, вниманием удостоил, в парке Маримонт, как раз напротив её, провёл выставку живых полотен; среди них Завтрак на травеМоне, Мулен де ля ГалетРенуара, Снятие с крестаРубенса, Девочка на шареПикассо. Работал только с классикой и, тут же невероятный успех, у толпы. Продавал фото только что вот созданных мною живых композиций и репродукции оригиналов тех же мастеров. Пьеретта была тронута; удовольствие на её лице заметил бы и слепец. Всё это подвигло меня к развитию начатого, и уже в более амбициозных вариантах: работало имя теперь моё и никаких тебе там налогов. Вот и воздвиг я на заброшенных заводах и шахтах гигантские тотемы, и зашагали там у меня стада овец под опекой голых пастухов. Подобрано подходящее музыкальное сопровождение, и вот уже критики распознают в том таинства острова Пасхи — каков вкус, а?
Загнав в клетки толпу, а экскурсантами на свободе оставив обезьян, я вызвал восторг защитников живой природы; да какой?
Чтобы сотворить нечто из ряда вон, бросил вызов одному художнику, о ком всегда, впрочем, отзывался лестно, вызвав того на ринг. Поле боя соорудили прямо посреди моей галереи, сам матч начался за час до открытия выставки работ того самого художника, ловко мною подготовленного: публика пировала! Мой противник выступал в перчатках красного цвета, мои были, как наша виолончель, голубые; закончился бой вничью, мнение на тот счет вынесли единогласное, мы с тех пор очень дружны.
В одной из упраздненных церквей я футбольные ворота поставил; перед ними — коленопреклоненные натурщики в черном, в шляпах с округлым верхом и с кейсами, как у Магритта, скандировали, вознеся руки в небеса, невнятные заклинания. Посмеивались, сквозь слёзы, католики, курила фимиам левая пресса…
Не опасаясь эпатажа, понаделал я в стенах дыр и представил на всеобщее обозрение пустые их проемы, уверяя всех, что это осознанно новая форма искусства. И принял участие в торгах, для дураков, неистово критикуя всё, что сам и предлагал.
Я искусством торговал и веянием эпохи, в этом же искусстве, прослыл…
Сестра моя, Сарина, время от времени навещает меня с той самой, обаятельной Аурелией, ставшей уже теперь очаровательной, не позабывшей, однако, своего «птичьего» дядюшку девушкой; балую я их обеих, без ведома отца, продолжавшего утверждать, что так и не удалось мне оставить службы у Сатаны, коль скоро продолжаю продавать похотливые эти и зловонные картинки. Да благословит его Господь!
Что до сатаны, то восемьдесят девятый год стал и впрямь его; дебют моей карьеры совпал с лучшим из времён: низвергая рекорды, полыхали цены, и я много продавал. И пускай в девяностом эйфория та уже шла на спад, успехи мои стали столь впечатляющими, что я прошёл в ту, в высшую, категорию, где тыкать уже недопустимо.
Была у меня ещё одна мечта, такая же, впрочем, сумасбродная, как и прочие, и рассчитывал я урвать ту мечту не без помощи Шадии, палочки-выручалочки моей. Хотелось мне лет этак через несколько купить, как бы венчая нынешнюю свою карьеру, пусть и самое крохотное, но настоящее полотно Клода Моне;из тех, что написаны им между пятнадцатым и двадцатым годами. Да вы его знаете, это же те самые прелестные кувшинки; они же и зовутся так же как та чаровница, которой отдано четыре года моей жизни: Нимфея — её имя. Ну, так хотелось мне ей его подарить!..
Слышу, как мурлычет она приевшуюся, наивную детскую песенку « Pandi, Panda» Шанталь Гойи [35] , но поёт ту песенку на свой лад, и с другими словами:
Панди, Панда, дочь с отцом порубили на кусочки брата, мать, сестру… Панди, Панда, дочь с отцом надоевшие останки предали костру Ля ля ля ля ля Ля ля ля ля ля…35
Шанталь Гойя ( Chantal Goya) — начала свою карьеру, исполняя песни в стиле уе-уе (в 60-ых годах на европейской эстраде процветал культ «кукольных» девочек). Тогда она стала и актрисой, снимаясь в кино у режиссёров «новой волны», в том числе и у Годара. В 1975 году она переключилась исключительно на детскую аудиторию; вместе с мужем, поэтом и композитором Jean-Jacques Debout, участвовала в постановках представлений для детей.
Друзей я не растерял, Розарио в их числе, первый среди них. Художники, чьи картины продаю, заходят; и стол и кров находят у нас, Шадия же готовит самый вкусный в мире кускус. Да и мы бываем званы, а как же…
Тут вот, совсем недавно и нежданно-негаданно, пригласили нас на костюмированное мексиканское празднество. Странная, скажете, затея для Брюсселя; история и вправду забавная. Хозяин той вечеринки, известный коллекционер, проводя в Мексике медовый месяц, подарил юной и очаровательной супруге своей восхитительное платье, принадлежавшее Фриде Кало, мексиканской художнице, отмеченной не только и не столько талантом, сколько невероятным мужеством, с которым та переносила свалившийся на неё тяжкий физический недуг [36] . Замужем она была за не менее именитым Диего Ривера, супружество их сокрыто под вуалью мистики.
36
малышкой Фрида Кало переболела полиомиелитом, после чего у той осталась довольно заметная хромота. И хотя в школе издевательства не прекращались, девочка находила в себе силы заниматься плаванием, лихо гоняла футбольный мяч и даже записалась в секцию бокса! Нельзя ей, дочери испанки и еврея, опускать голову! На больную, ссохшуюся от болезни ногу Кало натягивала по нескольку пар чулок, чтобы та хотя бы выглядела как здоровая. Но, казалось, несчастья и не думали выпускать Фриду из своих цепких лап. Автобус, в котором она ехала, столкнулся с трамваем. Удар был таким сильным, что всех пассажиров выкинуло их машины, а тело несчастной Кало оказалось в буквальном смысле сломанным в нескольких местах — железный прут воткнулся в живот девушки и вышел в паху, раздробив тазобедренную кость. В трех местах был поврежден позвоночник, сломаны два бедра, больная нога переломана в 11-ти местах. Врачи не могли поручиться даже за ее жизнь, не говоря уже о возможности ходить. Бедняжка перенесла больше 30-ти операций. Отец для Фриды сделал специальный подрамник, позволяющий писать лежа, принес краски и кисти… и справившись со своими недугами, Фрида поступила в самый престижный институт Мексики: из тысячи студентов — только 35 девушек.
«Дерево надежды, стой прямо!» — слова из ее дневника. Дерево — это она; несгибаемое дерево. Незадолго до смерти ей ампутировали правую ногу, и ее мучения превратились в настоящую пытку. Но, не смотря на адские боли, Фрида Кало нашла в себе силы и открыла первую персональную выставку. Ее на машине скорой помощи в сопровождении эскорта мотоциклистов привезли в выставочный павильон. Художницу внесли на носилках и установили их прямо на кровать в центре. Кало пела, беседовала с гостями и улыбалась своему первому и единственному вернисажу. А спустя несколько месяцев ее не стало. Она умерла от воспаления легких, не дожив даже до 50-летия. «С радостью жду ухода… И надеюсь никогда больше не вернуться… Фрида».
По возвращении в Бельгию стало понятно, что наряд в повседневном контексте носить совершенно невозможно: выйди она, и сама по себе красавица из красавиц, да ещё в этаком наряде — бархат цвета бордо, синий, словно майская ночь шелк, тончайшее кружево и вышивка — тут же стало бы очевидным, что либо она из иного времени, либо платье её шито к постановке некой античной пьесы.
Но, не тут-то было, так просто муженька её из седла не вышибешь: пожелав, ни с чем не считаясь, потрафить жене в исполнении её желания воплотиться в избранный образ, под торжества в честь её снял он в наём великолепный замок ЛяЮльп [37] . Когда же сотни с три приглашенных на празднество — мужчины все в сомбреро, женщины в мантильях — собрались воедино, по парадной лестнице с великолепными мраморными ступенями вышла навстречу к ним… нереально правдоподобная Фрида Кало.
37
Имение графа де Сольвей, возведён в 1842 г., ныне отель класса люкс.
То был красивейший из праздников, на каких мне довелось бывать; увеселения готовились лучшими из бельгийских мастеров своего дела. И будто рентгеном пронизало гостей, всех до единого, исходившими от супругов лучами счастья — любили они один другого и могли позволить себе о том заявить.
Да пребудут они во благе, и хотелось бы мне, чтобы все влюблённые на Земле имели такие же права, на праздник в честь народившихся в их душах чувств. Искренно желаю того.
Опасаясь возможной сумятицы в ваших сердцах, спешу заверить вас, что Шадия стала, конечно, моей женой, не взирая на то, что и запоздало узнала о том, и несмотря на довольно скромное место, отведённое ей в повествовании моём; надеюсь, что у меня ещё хватит времени написать о ней целую библиотеку, поскольку она того заслуживает.
Свадьба наша шумела под перекличку, в любви и согласии, дарбук [38] и мандолин; обещали мы хранить лучшее из культурных наших истоков. Согласно их традиции юноша, по имени Моххамед, завязал пояс свадебного платья невесты в узел, и светилась Шадия счастьем и страстью, чем с момента знакомства и одаривала меня… непрестанно. Унаследовала она от природы незаурядную сердечную чуткость, о чём мне прекрасно ведомо было, понимала меня с полуслова, и не могла она не согласиться с моей затеей устроить и для Шарли гуляние, схожее с тем, с «мексиканским» — в память о времени, когда скрашивала она тусклое прозябание моё. Как знать, может нужен был и ей тот волшебный аршин, чтобы измерить любовь, мной обещанную, небом дарённую. Именно так, упавшую к ногам с небес и, потому едва правдоподобную. И покинула всё же она меня, не сомневаюсь я в том ничуть.
38
дарбука — вытянутой формы барабан, с обтянутым кожей раструбом; широко распространен среди ближневосточных арабских и африканских племен.
Одно лишь добавить могу, сделал я для неё, всё что смог, с оговоркой, правда… я предлагал ей всякую ерунду, а вот те два года, что она не покидала моего сердца, вот они-то и стали роскошным подарком мне.
Когда-нибудь соберу я под окнами её в хоровод всех тех великанов, от Рёц-папаши до Митье с Бетье, лишь бы извлечь из глубин оглохшего нутра её улыбку, да излить на трещины разума её бальзам. Возьмутся те великаны за руки и споют песенку, и подхватит песенку она, коверкая слова… к детству навсегда приговоренная малышка…