Чтение онлайн

Привожу этот приказ:

«Во время бывшего 8 сего мая большого пожара в м. Городец и ст. Замирье сгорел также и склад имущества 67-го Сибирского стрелкового полка, в огне наряду с другим имуществом погибло 560 винтовок.

Просьба сторожей помочь спасти от огня винтовки и запасы имущества, обращенная к бывшим по близости на станции многочисленным солдатам, успеха не имела. Солдаты, на обращенные к ним просьбы отвечали сторожам: «У вас спасать нечего, нет ни сапог, ни белья. Бежим туда, где этого много, а винтовки если сгорят, то наделают новых».

Работать над спасением имущества пришлось только четырем солдатам-сторожам, которые успели вынести, вследствие быстрого распространения пожара, только 440 винтовок и небольшую часть остального имущества. В отношении солдат к гибели дорогостоящего казенного имущества, к глубокому сожалению, до сих пор чувствуется взгляд на казну, как на что-то самодовлеющее, не имеющее никакого отношения к народному достоянию. Из ответов солдат сторожам видно, что они не считают необходимым и своей обязанностью спасать казенное имущество. Между тем, пора всем знать и знать крепко, что казна – это достояние всего народа, она составляется из денег народных, собираемых посредством налогов, в каждой казенной вещи есть хотя бы самая маленькая частица, данная каждым из нас, т. е. всем народом народу же. Смотреть на казну, как на что-то чуждое – нельзя, ибо вся казна принадлежит народу.

Необходимо с крайней бережливостью относиться к казенным вещам, ибо небрежное отношение к ним вызовет лишний расход на их заведение и, следовательно, лишние налоги для получения денежных средств. Нам же, военным, еще во время войны нужно особенно бережно хранить винтовки, ибо запасы их невелики и потеря нескольких сотен чувствительна для армии. Недостаток винтовок в нужную минуту может оказаться роковым и поведет ко многим напрасным потерям человеческих жизней. Обращая внимание на печальный факт отношения к казенному имуществу со стороны несознательных солдат, предлагаю всем начальствующим лицам и комитетам разъяснить солдатам, что подобное вышеприведенному отношению в настоящее время не только не допустимо, но прямо преступно.

Главнокомандующий армиями, генерал от кавалерии Гурко».

Затем в мое отсутствие было еще два приказа Керенского по вопросу о дезертирах и о предложении мира Германией. [732] <…>

Кроме этих приказов по армии и флоту опубликованы были еще два приказа по Военному ведомству о новых полковых, военно-окружных и корпусных судах. По этим приказам даже выговоры можно было объявлять только через суд, таким образом, власть начальствующих лиц все сокращалась; я не мог даже сделать замечания, а зато во время боя мне предоставлялось право бить кулаками, нагайками, я мог застрелить любого офицера или солдата, прямо абсурд какой то. <…>

Ознакомившись со всеми приказами и распоряжениями за мое отсутствие, я по очереди принял с докладами всех начальников отдельных частей дивизии, начиная с генерала Буйвида, который командовал дивизией за время моего отсутствия.

Он мне доложил обо всех причинах, которые, по его мнению, способствовали перемене настроения в дивизии.

Доклады командиров полков также ничего утешительного не дали, да другого и ожидать нельзя было, т. к. полки были разбросаны, размещены плохо, тесно, и вообще в резерве полки всегда разбалтывались, а при тогдашних условиях производить занятия было очень трудно. Кроме того все последние распоряжения, наполненные «углублением революции», могли только способствовать разложению армии, права солдат все увеличивались, а про обязанности все забыли; повторяли войскам одно только ненавистное им слово «наступление», да изредка появлялись истерические приказы Керенского. Ознакомившись с положением дел в частях дивизии со слов начальствующих лиц, я стал постепенно все подбирать к рукам и приводить в порядок.

В мое отсутствие в 59-м полку было преступное посещение немецких окопов двумя офицерами полка. По этому поводу генералом Буйвид был отдан следующий приказ, который я не мог не приветствовать:

«19 июня 1917 г.

Приказ № 238 по 15-й Сибирской стрелковой дивизии.

г. дв. Флорианово

Из представленного мне, при рапорте командира 59-го Сибирского стрелкового полка от 18-го сего июня за № 225, дознания, усматриваю, что 15-го сего июня младший офицер команды пеших разведчиков [733] той же команды и полка, со стрелками Афанасием Андреевым [734] и Романом Боровских [735] ходили в немецкие окопы для мирных сношений, где и пробыли около часу. При этом прапорщик Лемешек [736] по собственному его признанию ходил, чтобы узнать, как живут жители Люблинской губернии, а стрелки Андреев и Боровских – якобы для того, чтобы лучше рассмотреть ранее ими замеченное пулеметное гнездо.

Они прошли в немецкие окопы под белым флагом и провели время в разговорах с немецкими офицерами и солдатами, после чего вернулись в свои окопы назад.

Из того же дознания выясняется, что означенное деяние произошло если не с согласия, то во всяком случае, с ведома начальника команды пеших разведчиков подпоручика Галинского [737] , который никаких мер к предотвращению этого явления не принял и о случившемся не донес; есть указания, что и раньше он допускал в своей команде случаи подобных же мирных сношений с немцами.

Полковой комитет 59-го Сибирского стрелкового полка, ознакомившись с обстоятельствами этого дела в заседании 17-го сего июня, вынес всем указанным выше лицам категорическое осуждение.

Вполне присоединяясь к мнению полкового комитета – предаю прапорщика Лемешека, стрелков Андреева и Боровских и подпоручика Галинского 8-му общему корпусному соединенному суду 3-й армии: первых трех в силу первой части ст. 244 кн. XXII Свода Военных постановлений 1869 года, по обвинению в личном сношении с противником и последнего по обвинению в противозаконном бездействии власти в силу ст. 142 той же книги».

21-го июня я начал объезд всех частей дивизии. Первым долгом назначил смотр провинившемуся 58-му полку. Командир полка полковник Элерц уже был зачислен по болезни в резерв чинов Минского военного округа и отбыл по месту новой службы, поэтому я 20-го июня накануне назначенного мною смотра полку объявил об этом в приказе по дивизии, приказав возвратившемуся из отпуска подполковнику Школину [738] того же полка, как старшему, вступить во временное командование. Что касается поручика Сциборского, которого полковой комитет заставил вступить в командование полком, то и это распоряжение, как совершенно незаконное, решил просто игнорировать, но затем потребовав к себе на просмотр все приказы по полку за это время и увидав подпись «временно командующий полком поручик Сциборский», я отдал по дивизии следующий приказ:

Я опасался, что встречу протест со стороны полкового комитета, но к счастью он вполне покорился моим распоряжениям. Затем приказом от того же 20-го числа я передал все дело об арестовании Элерца солдатами 58-го полка судебному следователю 9-го армейского корпуса для производства предварительного следствия и привлечения виновных к законной ответственности, усмотрев в действиях солдат признаки преступления, предусмотренного второй частью ст. 151 Свода Военных Постановлений.

Отдав все это в приказе, я 21-го числа выехал верхом в расположение 58-го полка на смотр. Полк был выстроен на площади того местечка, в котором был размещен квартиро-бивачным порядком. Поздоровавшись с полком, я объехал все его ряды, внимательно вглядываясь в лица, чтобы угадать настроение. Ничего особенного я не заметил, только некоторые смотрели исподлобья. Встав затем на середину полка, я обратился к ним с несколькими словами по поводу совершенного полком преступления и насилия над командиром полка, после чего сказал им, что я хочу, чтобы весь полк до единого знал мое мнение об их бывшем командире, которого они так оскорбили и потому я лично прочту им посвященный ему мой приказ по дивизии. Взяв от начальника штаба приказ, я прочел перед всем строем следующее: