Чтение онлайн

Было семь часов с минутами, когда нас разбудил какой-то сторож и спросил, имеем ли мы билеты, так как эта комната только для пассажиров. Пришлось уйти, и на этот раз – проститься. Г-жа Г. уехала в отель, m-elle Люси отправилась на поиски своих знакомых, а я удалился в сторону зеленеющего парка Кашине, – и здесь, на берегу Арно, крепко и сладко уснул…

В 11 я проснулся, умылся тут же у реки и побрёл в город по музеям и церквам. Проходя мимо большой площади и увидя перед рестораном «Гамбринус» музыкальный помост, я разговорился с лакеями и хозяином; мне предложили «на всякий случай» заглянуть сюда вечером и переговорить с дирижёром.

До четырёх часов я был в городе, потом поехал в Фиезоле. Здесь на закате, усевшись на площадке возле монастыря Сан Франческо, – я запел для себя самого. Никого кругом не было. Руины Фиезоле и сокровищницы Флоренции обогатили меня многими мыслями и глубокими настроениями. И мне пелось радостно, молодо и светло.

Вернувшись в город, я отправился к ресторану, где уже собиралась публика, и слышно было издали, как музыканты настраивали инструменты.

– А вот и он! – раздалось около меня, – ну, синьор, вот переговорите с маэстро, – и мы обсудим!

Я подошёл ближе и вежливо поздоровался с дирижёром. Маэстро уселся на стуле, перебросил ногу за ногу, и несколько фатоватым голосом стал допрашивать меня. Молодой, небольшого роста, бледный, с напускной серьёзностью, он казался особенно маленьким рядом с толстым, краснощёким хозяином – очевидно, немцем.

– Вы кто? Поляк, русский?

Почему-то мне показалось более интересным превратиться в представителя дальнего севера, и я ответил с достоинством:

– Я норвежец.

– Норвежец? – переспросил маэстро и, закурив сигару, медленно протянул: – Ну, и что же вы умеете делать?

– Петь народные песни!

– О, это большое искусство! – насмешливо процедил маэстро, – что же, оно очень процветает в Норвегии?

– Да, почти как здесь! – холодно ответил я, и не скрывая насмешки, прибавил: – Там так же много народных певцов, как здесь дирижёров!

Лакеи рассмеялись, хозяин состроил хитрую мину, а маэстро вспыхнул и лаконически спросил:

– Ваши условия?

– В зависимости от работы!

– Выступая через каждые полчаса с 8 до 11, при этом исполняя не менее трёх номеров, – сколько вы желаете получать?

– Пятнадцать франков!

– Глупости! С вас хватит и десяти! Идите к музыкантам и прорепетируйте!

– Глупости! – ответил я ему в тон, – или вы дадите пятнадцать, или идите к чёрту со своей скупостью!.. Я не настолько беден, чтобы нуждаться в вашей милостыни!

Маэстро посмотрел на меня и, подмигнув мне, рассмеялся и прошептал:

– Я вижу, что вы такой же норвежец, как я китаец. Не правда ли, ведь вы – француз?

Я пожал плечами и пошёл к музыкантам. Разговорились, распелись, и через полчаса мы уже вместе концертировали на шумной площади. Субботний вечер собрал много публики; ресторан работал вовсю и к 12 часам, после сытного ужина, которым угощал хозяин всех музыкантов, я пошёл по направлению к маленькому отелю «Адриатика», где решил остановиться.

Проводить меня пошёл какой-то болтливый человек, во время ужина подсевший к нам.

– Простите, – спросил он, когда мы повернули в улицу Брунелески, – вы как? Случайно пели в «Гамбринусе» или у вас контракт?

– О, нет, совершенно случайно!

– Тогда позвольте представиться. Я парикмахер при театре «Альгамбра». Если вы хотите, я рекомендую вас, и вы у нас можете недурно устроиться. Мы как раз нуждаемся в хорошем певце, который бы мог исполнять на разных языках. Ну, вы, конечно, понимаете – то в одном гриме, то в другом.

– То есть как же так: один и тот же человек в разных гримах и костюмах?

– Ну, и с разными фамилиями, конечно! – осторожно прибавил цирюльник.

Мы дошли до площади Мария Новелла и распростились.

– Значит, если надумаете, то приходите завтра ко мне, на Борго ди Кроче, к десяти!

Когда я лёг в постель, у меня уже было готовое, определённое решение пойти в Альгамбра, сторговаться и, не говоря, что я здесь лишь проездом, требовать повечерней расплаты.

В 10 часов я был у цирюльника, который встретил меня тепло, как старого знакомого, и вместе со мной сейчас же отправился в театр, вернее, в кафешантан, находящийся поблизости.

Здесь мне предложили те же вопросы, что и вчера. Но тут я назвал себя уже русским, якобы знающим северные языки. Около получаса дирижёр, цирюльник и я – спорили, горячились и убеждали друг друга по поводу гонорара, пока не согласились, что выступая три раза в неделю по два сеанса в вечер – один раз, как артист «Скандинавской оперы», а другой раз, как русский «лирник», – я получаю двадцать франков за выход и, кроме того, авансом 35 на обмундировку.

Выпили мы по стакану кьянти и сейчас же начали репетицию. Всё шло благополучно. Грига и Синдинга я пел по-немецки – под рояль, а русские песни под цитру, на которой бледный высокий юноша виртуозно подбирал любой аккомпанемент.

Затем, до самого вечера бродил по городу, пил кофе на пиацетте Микель-Анжело, разъезжал в экипаже по Viale dei Colli, любуясь одним из лучших итальянских видов – панорамой улыбающейся нежной Флоренции.

В 8 часов я вернулся в театр и невольно расхохотался, прочтя на свежеотпечатанной афише объявление, что во втором отделении знаменитый артист «Скандинавской» оперы Signe Grieg споёт лучшие национальные романсы, и что в третьем отделении «старый русский лирник Грегор» исполнит народные песни.

Войдя за кулисы, я встретился с цирюльником, познакомился с актёрским персоналом, из которого некоторые, как и я, исполняли двойную роль. Разобравшись в гардеробе театра, я примерил несколько фраков, из которых один приходился совсем впору и был надет для второго отделения. Цирюльник Беппо завил меня и устроил роскошную шевелюру. В таком виде я вышел в 10 часов вечера на небольшую сцену «Альгамбра» и пел «скандинавов». Романсы понравились, но так, как это было серьёзно, то публике весёлого театра показалось скучным, это чувствовалось даже в преувеличенном внимании. Вернувшись за кулисы, я стал переодеваться. Для меня приготовили нечто похожее на зипун; лицо, при помощи парика и тресса, превратилось в добродушно-стариковское, и, заунывно распевая и без того тоскливые песни, я уверял себя, что именно так поют лирники, которых я никогда не слыхал и смешивал со «слепцами».

Наступил выход. Медленно шагая, переступив порог сцены, я поклонился в пояс публике, что, очевидно, её заинтересовало; сев на пол, поджав под себя ноги, я взял несколько аккордов на цитре. Потом я запел «Ноченьку» уныло и скорбно, старческим голосом, перебирая пальцами струны, в то время, как в оркестре цитрист тихо аккомпанировал. Этот номер вызвал громкие рукоплескания и повторение. Так было со всеми тремя песнями. Я был доволен своим успехом, почти решив остаться здесь ещё на две, на три гастроли. Но как раз, по окончании спектакля, обратившись к администратору за условленным гонораром, я совершенно неожиданно наткнулся на неприятность. Администратор заявил, что он не может выдать мне денег раньше, чем я пропою три раза, т. е. не ранее, как через неделю. Я стал оспаривать, браниться. В конце концов, вспомнив, что у меня находятся 35 франков на обмундировку, о которых он в этот момент забыл, – я решил не возвращать их и уехать.