Чтение онлайн

К бессмертью человек давно стремится.

Жизнь смыслом наделить желает он,

Не веря в то, что он на свет родится,

Природою на гибель осужден.

– Вам трудно читать, - встревожился Чуковский.
– Дайте-ка, дайте сюда вашу тетрадку! Кто вы? Валя? А фамилия?
– Тетрадка уплывает в высоту, к глазам Корнея Ивановича, и оттуда гремит со вкусом произнесенное, новое для него и для меня самого литературное имя: - Ва-лен-тин Бе-ре-стов!

– Там помарки, - шепчу я.

– Посмотрим, посмотрим, какие у Берестова помарки!
– возглашает Чуковский.

Перелистав книжечку, он и вправду обращает внимание на исправленные или зачеркнутые строфы и совсем добреет, помарки ему нравятся: значит, перед ним не совсем уж графоман (те дрожат за каждое свое слово).

И вот тот же голос, какой только что читал сказку, во всеуслышание трубит:

О гордый и смелый славян властелин,

Племен кочевых разоритель!

Куда во главе своих верных дружин

Направил ты путь, победитель?

То, гибельный жребий касогам избрав,

Не скачет - летит беспощадный Мстислав.

– "Песнь о вещем Олеге"!
– радуется Чуковский.

Смиренно киваю. Да. Бессовестное подражание пушкинской балладе. Но мне так хотелось попробовать...

– Он выдержал форму!
– торжествуя, сообщает Чуковский неизвестно кому.
– Он это умеет!

Роскошная картина богатырского поединка его почему-то не увлекает, баллада остается недочитанной. Корней Иванович уже без игры оглядывает меня с ног до головы.

– Вы плохо выглядите! Как ваше здоровье? Как вы питаетесь?
– осторожно спрашивает он.

Что-то бормочу насчет вкусной узбекской лепешки, которую нам в старом городе выдают по карточкам вместо хлеба.

Чуковский обнимает меня той рукой, в которой цветы. В другой он держит мою книжечку. Выходим на улицу. Красные цветы лежат на моем плече.

И уже против похожего на розовую мечеть кинотеатра "Хива" он начинает встречать знакомых. Вот, прихрамывая, идет худощавый человек с бледным лицом.

– Ташкентский поэт Владимир Липко!
– на весь перекресток объявляет Чуковский.
– Сейчас наш дорогой Липко прочитает нам с Берестовым стихи про Виктора Гюго. Мне почему-то кажется, что Берестов любит автора "Отверженных".

Стоя на перекрестке в тени дерева, Липко отрешенно читает:

Один вскричал: - Прощай, Валерия!

– О, родина!
– шепнул другой.

О, сколько детских слез поверил я

Тебе, тебе, Виктор Гюго!

– Молодец!
– одобряет Корней Иванович.
– Все слова на месте. Если б один шепнул, а другой вскричал, вышла бы фальшь. Прочтите нам эти стихи еще раз!

Потом, за много лет общения с Чуковским, я убедился: его похвала - это не все. Возможно, он лишь поощряет вас или не хочет обидеть. Но если он просит снова и снова читать ту же вещь, значит, стихи нравятся.

Липко не успевает прочесть второй раз. Улицу по диагонали пересекает невысокий седой человек в голубой рубахе.

– Лежнев!
– восклицает Чуковский.
– Автор "Правды о Гитлере"!

Я читал эту книгу и даже делал из нее выписки.

– Берестов читал ваш замечательный антифашистский памфлет!
– обрадовал Лежнева Чуковский.

Тихо возникает плотный человек с большими сияющими глазами и с орденом на лацкане пиджака. Это Лев Квитко.

Анна-Ванна, наш отряд

Хочет видеть поросят,

теплой волной проходят в памяти смешные стихи из моего детства. Орден на уровне моих глаз, и пока Квитко беседует с Чуковским, я впервые в жизни получаю возможность так близко созерцать орден да еще полученный за смешные и радостные детские стихи.

И вот мы опять вдвоем, Чуковский время от времени замедляет шаг, чтобы я поспевал за ним, и продолжает изучение моей книжицы:

Ужасен кровью ты, двадцатым век!

Война кипит по всей земле обширной.

Но в бедствиях велик настолько человек,

Насколько незаметен в жизни мирной.

– Не пойдет!
– категорически заявляет Чуковский.

Почему не пойдет? Не напечатают? Но я пока не собираюсь печататься (Лермонтов тоже не спешил издаваться). Корней Иванович ничего не объясняет, а меня уже гложет смутный стыд за эту строфу. Ведь ее можно понять и так: беда возвеличивает человека, а радость делает его ничтожеством. Да и вся строфа какая-то книжная, надуманная.

– Вот где начинаются стихи, - предлагает Чуковский:

В бой провожая сына своего,

Как горестно седая мать рыдает,

Но за святую Родину его

Дрожащею рукой благословляет.

– Ну-ка, ну-ка, - волнуется Корней Иванович.
– Куда он поведет стихотворение?

Как детям тяжело любимого отца

Утратить навсегда еще в начале жизни,

Но и они напутствуют бойца:

"Иди, отец, и верен будь отчизне!"

– Именно туда, куда надо, - с удовлетворением сообщает Чуковский словно бы опять не мне, а какой-то невидимой аудитории.
– Как это верно! Взрослый сын, молодой отец уходит на смерть. И остаемся, - Чуковский наклоняется ко мне, - мы с вами, дети и старики.

И он идет, покинув милый дом...

Корней Иванович несколько раз трубным голосом повторяет:

– "И он идет!" Бог мой, он и это умеет! "И он идет!"

Ему интересно, кто сейчас мой самый любимый поэт. Им оказывается Джордж Гордон Байрон в переводах П. Козлова и О. Чюминой. (Не могу понять, почему я не назвал Лермонтова. Вероятно, по той же причине, по какой иногда стесняются назвать имя любимого человека.)

– Он обращает внимание на переводчиков!
– ликует Чуковский. И рассказывает, что в 1906 году, когда его, юного редактора сатирического журнала "Сигнал", должны были упрятать в тюрьму, Чюмина была в числе тех, кто внес за него крупный денежный залог.
– Да, Чюмина, Чюмина, - повторяет Корней Иванович, листая мою тетрадку. (Я-то думал, что следую великому Байрону, а на самом деле подражал еще и П. Козлову, и О. Чюминой, и Корней Иванович это углядел.)

Чуковский спрашивает, кого из старых русских поэтов я знаю и люблю, читал ли я Ивана Козлова или, скажем, Баратынского.

– Да, я их читал, - складно, как на экзамене, отвечаю я.
– Отдельные стихи Евгения Баратынского и Ивана Козлова я знаю по книге "Поэты пушкинской поры" с комментариями Орлова и Цезаря Вольпе.

– Он прирожденный литератор!
– констатирует Чуковский для своей невидимой аудитории.
– Он читает комментарии! Он знает, кем они сделаны!
– И победительно озирается: теперь аудитории нечего возразить.