Чтение онлайн

Долгие месяцы Балтазар толкал перед собою, грузил и разгружал тачку, пока наконец не надоело ему быть за тяглового мула, давай вперед, давай назад, и, поскольку доказал он принародно свое усердие должностным лицам, приставили его к упряжке волов, одной из многих, приобретенных королем. Добрую службу сослужил ему при этом Жозе Малый, управляющий считал, что горб у Жозе даже потешный, говаривал, что голова этого погонщика оказывается как раз вровень с мордами волов, так почти и было на самом деле, но, если управляющий полагал, что слова эти обижали Жозе Малого, он весьма заблуждался, потому как, услышав их, Жозе Малый впервые сообразил, какое удовольствие доставляет ему возможность глядеть человеческими своими глазами в огромные глаза волов, огромные и кроткие, в глазах этих видел он отражение головы своей, туловища и даже ног, только не до конца, мешало нижнее веко, когда человек вмешается целиком в бычий глаз, он может наконец признать, что мир правильно устроен. Жозе Малый сослужил Балтазару добрую службу, уговорив управляющего приставить однорукого к волам, уж коли может справиться с ними один калека, смогут и двое, составят друг другу компанию, а коли не по плечу окажется Балтазару работа, управляющий ничем не рискует, снова приставит его к тачке, ведь сразу видно станет, есть ли у человека сноровка. Обращаться с волами Балтазар умел, хотя и поотвык за столько лет, за две поездки сразу видно стало, что крюк не помеха, а правая рука ничуть не разучилась орудовать стрекалом. В тот вечер вернулся он домой такой же довольный, как тогда, когда мальчишкой впервые нашел яйцо в гнезде, когда юношей познал впервые женщину, когда солдатом услышал впервые зов фанфар, и под утро приснилось ему, что он погоняет волов и левая рука его при нем, а на одном из волов восседает Блимунда, пускай истолкует этот сон тот, кто разбирается в сновидениях.

Балтазар только приступил к новой своей работе, когда разнеслась весть, что придется отправиться в Перо-Пинейро за огромным камнем, предназначавшимся для балкона над портиком церкви, и был этот камень столь велик, что, как высчитали, должно было понадобиться двести воловьих упряжек, чтобы доставить его до места, и множество людей, которые должны были пособлять. В Перо-Пинейро соорудят повозку, на которой этот самый камушек повезут, прямо тебе корабль для плавания в Индию, только на колесах, говорили те, кто видел эту повозку, почти готовую, и кому случалось также поглядеть на корабли, с которыми ее сравнивали. Преувеличения, само собой, лучше всего убедиться собственными глазами, а потому двинемся в путь вместе со всеми этими людьми, которые встали затемно и отправляются в Перо-Пинейро с четырьмя сотнями волов и с двумя десятками, а то и больше, повозок, на повозках все, что требуется, дабы доставить камень, а именно канаты и веревки, клинья, рычаги, запасные колеса соответствующей величины, запасные оси на случай поломки, подпорные стойки разных размеров, молоты, клещи, листовое железо, косы на тот случай, если понадобится накосить сена для скота, и, само собой, съестные припасы, люди без еды не могут, хотя и в деревнях по дороге можно будет кое-что прикупить, столько всякой всячины нагрузили на повозки, что тот, кто надеялся в Перо-Пинейро поехать, пойдет туда своим ходом, да это недалеко, три мили туда, три обратно, дороги, оно верно, никудышные, но и люди, и волы столько раз уже преодолевали этот путь с другой поклажей, что стоит и тем и другим выйти на эти колеи, и они уже видят, места знакомые, хоть подъем тут трудный, а спуск опасный. Из тех, с кем познакомились мы в таверне, отправляются в дорогу Жозе Малый и Балтазар, каждый со своей упряжкой, а среди пешего люда, от коего только и требуется, что силенка, уроженец Шелейроса, который оставил там жену с детьми, Франсиско Маркес его имя, а еще Мануэл Мильо, тот, которому всякая всячина приходит в голову, а откуда, он и сам не знает. Отправляются в ту же дорогу и другие Жозе, Франсиско и Мануэлы, Балтазаров поменьше будет, зато уж Жуанов, да Жоакинов, да Антонио, да Алваро в достатке, Бартоломеу тоже найдутся, только не под стать тому, нашему, а сколько разных Педро, и Висенте, и Бенто, и Бернардо, и Каэтано, найдутся здесь люди с самыми разными именами, да и с самыми разными судьбами тоже, особливо же с горестными, а главное, подневольными, и уж раз не можем мы рассказать о судьбах, поскольку их так много, перечислим хотя бы имена, это долг наш, мы ведь и пишем-то для того лишь, чтобы увековечить их, насколько это зависит от нас, вот они, Алсино, Брас, Валерио, Грегорио, Даниэл, Жералдо, Закарьяс, Изидро, Кристован, Луис, Марколино, Никанор, Онофре, Пауло, Руфино, Себастьян, Тадеу, Убалдо, Фирмино, Шико, Эгас, на каждую букву по одному имени, чтобы все буквы были представлены, может, и не все эти имена соответствуют месту и времени, да и самим людям тоже, но, покуда не переведутся на свете те, кто работает, не переведется и работа, может, в будущих поколениях найдутся носители таких имен, может, будут среди них люди и с именем, и с хорошим ремеслом. Из тех, кто перечислен в нашем образчике алфавита, мы, к сожалению, ничего не расскажем о жизни этого самого Браса, он рыжий и, как Камоэнс, одноглазый, [89] тоже окривел на правый глаз, сразу начались бы разговоры о том, что мы описываем сборище увечных, тот горбун, тот однорукий, тот кривой, что мы, мол, сгущаем краски, что в качестве героев следует выбирать красивых да пригожих, стройных да статных, здоровых да невредимых, мы бы и сами того хотели, но истина прежде всего, пускай лучше скажут нам спасибо и на том, что не включили мы в наше повествование всех губошлепов и заик, хромых и эпилептиков, тех, у кого прикус неправильный либо ноги кривые, лопоухих и придурков, альбиносов и недоумков, чесоточных и чахоточных, шелудивых и юродивых, вот тогда бы, и верно, получилось у нас, что по заре выходит из селения Мафра процессия уродов и монстров, хорошо еще, что ночью все кошки серы, а мужчины только смутные тени, если бы Блимунда пошла проститься с Балтазаром, не поев прежде хлеба, одну и ту же волю углядела бы она в любом из них, волю быть кем-то другим.

Едва взошло солнце, сразу стало жарко, ничего удивительного, июль. Для этих людей пройти три мили не бог весть какая мука, им к пешему хождению не привыкать, да к тому же большинство приноравливает шаг к поступи волов, а у тех нет причин торопиться. Они идут попарно, без груза, недоумевая, с чего бы вдруг такое приволье, почти с завистью глядя на собратьев, впряженных в повозки с припасами, а их, порожних, словно отправили на откорм, перед тем как забить. Люди, как уже говорилось, идут не торопясь, одни молчат, другие беседуют, каждый держится поближе к друзьям, но один несется как угорелый, чуть вышли из Мафры, побежал рысцой в Шелейрос, можно подумать, спешит спасти от виселицы собственного отца, это Франсиско Маркес воспользовался случаем, чтобы побывать у жены и побыть с ней, она ведь уже родила, а может, просто чтобы поглядеть на детей, перекинуться словечком с супругой, поговорить с ней по-хорошему, не думая о постели, в постели-то пришлось бы торопиться, вся братия идет следом, нужно мне хотя бы в Перо-Пинейро добраться тогда же, когда они, вон идут уже мимо нашего дома, а все-таки легли мы, младенец спит, ничего не увидит, а старших пошлем на улицу поглядеть, нет ли дождя, они же понимают, что отец хочет побыть с матерью, что было бы с нами, если бы приказал король построить монастырь в Алгарве, и спросила она, Уже уходишь, и отвечал он, Что поделаешь, но на обратном пути, коли расположимся мы на ночлег поблизости, я пробуду с тобою целую ночь.

Когда добрался Франсиско Маркес до Перо-Пинейро, запыхавшись и едва держась на ногах, лагерь уже был раскинут, правда, ни палаток, ни деревянных строений не поставили, а из солдат были только караульные, как обычно, все это походило на скотопригонный рынок, больше четырехсот голов скота, люди ходили среди волов, сгоняли всех в одну сторону, от этого некоторые волы пугались, трясли головами изо всех сил, но беззлобно, а затем пристроились к сену, выгруженному из повозок, волам долгонько придется ждать, вот землекопы, те ели наспех, они скоро понадобятся. Утро было в разгаре, солнце неистово калило сухую горячую землю, усыпанную мраморной крошкой, осколками и обломками, по обе стороны от глубокого спуска в каменоломню покоились большие плиты, ждали часа, когда повезут их в Мафру. Час этот наверняка пробьет, но только не сегодня.

Люди скучились посреди дороги, задние пытались разглядеть что-нибудь поверх голов передних либо сами проталкивались вперед, сунулся к ним и Франсиско Маркес, попробовал загладить опоздание любознательностью, На что это они глядят, ответил ему по случайности рыжий, На тот самый камень, а кто-то еще прибавил, Сколько живу на свете, никогда такого не видывал, и ошарашенно покачал головой. Тут подоспели солдаты, криками и подзатыльниками отогнали собравшихся подальше, А ну-ка, сюда подайтесь, взрослые мужчины, а любопытные, как мальчишки, подошел нарядчик из главной конторы, отвечавший за доставку камня, Отступите-ка назад, место освободите, люди, толкаясь, попятились, и стал виден камень, верно сказал кривой и рыжий Брас, Тот самый камень.

То была колоссальная прямоугольная плита, громада из шероховатого мрамора, покоившаяся на сосновых стволах, подойдя поближе, мы наверняка услыхали бы, как из стволов этих, словно слезы, капают капли сока, точно так же, как услыхали мы вопль изумления, вырвавшийся из уст людских, когда глазам собравшихся предстал камень-гигант в королевском своем величии. Нарядчик из главной конторы подошел, положил на плиту ладонь, словно утверждая право собственности на нее от имени его королевского величества, однако же, если люди эти и эти волы не приложат всей силы, как должно, вся королевская власть обратится в пустой звук, во прах, в ничто. Но они приложат всю силу. Для того и пришли сюда, для того и покинули свои земли и привычную работу, тоже требовавшую от них всех сил, хотя сил не очень-то хватало, чтобы защитить эти земли, надсмотрщик может не беспокоиться, отлынивать никто не будет.

Подошли люди из каменоломни, они дочищают поверхность отвесного среза на одном из склонов невысокого взгорка, на который втащили плиту, срез находится со стороны самой узкой части плиты. Он будет служить опорной стенкой, к которой и подадут корабль для плаванья в Индию, но прежде людям из Мафры придется проложить широкий спуск, который будет доведен до самой дороги и по которому фура мягко съедет вниз, только после этого можно начинать путешествие. Люди из Мафры, вооруженные лопатами и кирками, подошли поближе, нарядчик уже наметил очертания выемки, и Мануэл Мильо, стоявший возле нашего знакомца из Шелейроса, сравнив собственные свои мерки с мерками плиты, которая была теперь совсем близко, проговорил, Это всем камням матерь, не отец сказал, а матерь, может быть, потому, что явилась она на свет из земной утробы и на ней виднелись еще пятна глины, матерь-великанша, сколько человек могли бы разлечься на ней, сколько человек могла бы придавить она, а вот подсчитайте, кому охота, длина плиты тридцать пять пядей, ширина пятнадцать, толщина четыре, и, дабы ничего не упустить, добавим, что после обработки и полировки, произведенных уже в Мафре, плита уменьшится, но ненамного, тридцать две пяди, четырнадцать и три, в том же порядке, а когда наконец пяди и футы выйдут из употребления и жители земли предпочтут метр, другие люди снимут мерки заново, и окажется, что размеры плиты таковы, семь метров, три метра, шестьдесят четыре сантиметра, запишите, пожалуйста, а поскольку старинные меры веса канули туда же, куда и старинные меры длины, то мы не скажем, что вес плиты две тысячи сто двенадцать арроб, [90] а скажем, что балконная плита в том здании Мафрского монастырского ансамбля, каковое зовется Дом Благословения, весит тридцать одну тысячу двадцать один килограмм, тридцать одну тонну, если округлить, уважаемые дамы и господа, а теперь просим экскурсантов в следующий зал, нам еще придется пройти изрядное расстояние.

Весь день пришлось людям копать землю. Погонщики тоже подсобляли, Балтазар, не чинясь, снова взялся толкать тачку, не стоит отвыкать от тяжелых работ, никто не может поручиться, что никогда больше не придется заниматься ими, представим себе, что завтра вдруг все позабудут о том, что такое рычаг, останется одно спасение, приналечь да поднатужиться, покуда не воскреснет Архимед и не скажет, Дайте мне точку опоры, и я вам переверну мир. К закату был готов спуск протяженностью в сотню шагов, он доходил до замощенной дороги, по которой с гораздо меньшими трудами добрались сюда утром. Поужинали люди и разбрелись по здешним полям, ища, где бы притулиться на ночь, под деревом или близ одной из каменных глыб, они были белее снега и, когда взошла луна, замерцали в темноте. Ночь стояла душная. Если кое-где и зажглись костры, то лишь потому, что сидеть компанией приятнее всего вокруг костра. Волы жевали, роняя сгустки слюны, с которыми возвращались в землю ее собственные соки, ибо все возвращается в землю, даже камни, которые так трудно добыть из недр ее, и люди, что добывают эти камни, и рычаги, которыми они их поднимают, и подпорки, которыми они их подпирают, сеньорам даже не вообразить, сколько труда затрачено на этот монастырь.

Еще не рассвело, когда зазвучал рожок. Люди повставали, свернули одеяла, погонщики пошли запрягать быков, нарядчик вышел из дома, где ночевал, спустился в каменоломню со своими подручными и надсмотрщиками, дабы втолковать этим последним, какие приказы придется давать им и с какой целью. Достали из повозок веревки и канаты, расставили упряжки быков по дороге двумя рядами. Но еще не было на месте корабля для плаванья в Индию. Он представлял собою платформу из толстых досок на шести массивных колесах с жесткими осями, размерами платформа была чуть побольше, чем плита, которую должны были на ней перевезти. Ее тянули на лямках люди с оглушительным гомоном, в котором сливались вопли тех, от кого требовалась вся их сила, и тех, кто от них ее требовал, один из тянувших зазевался, нога его угодила под колесо, послышался рев, крик нестерпимой боли, плохо началось путешествие. Балтазар со своими волами был неподалеку, видел, как брызнула кровь, и вдруг оказался в Херес-де-лос-Кавальерос, перенесся на пятнадцать лет назад, как бежит время. Время обычно врачует боль, но для того, чтобы уврачевать боль этого бедняги, времени прошло слишком мало, вон уносят его, кричащего, на носилках в Морелену, там есть лазарет, может, и выживет, только с куском ноги распростится, дерьмовая жизнь. В Морелене Балтазар как-то раз ночевал с Блимундой, так уж ведется в этом мире, в одном и том же месте можно познать великое наслаждение и великие муки, ощутить добрый запах здоровых соков тела человеческого и гнилостное зловоние гангренозной раны, чтобы изобрести рай и ад, достаточно всего-навсего познать человеческое тело. На дороге уже не осталось следов крови, затерли их колеса фуры, затоптали ноги людей и широкие копыта волов, земля впитала остаток, смешав со своими соками, только на отлетевшем в сторону камне еще алеет пятнышко.

Фура очень медленно съехала вниз, причем люди из предосторожности при спуске ослабили натяжение лямок, и наконец подкатилась к земляной стенке, которую накануне выровняли камнедробильщики. Вот теперь настало время показать и смекалку, и сноровку. Большими камнями люди подперли все шесть колес, чтобы фура не откатилась от стенки, когда плиту столкнут с бревен и она соскользнет, вернее, обрушится на платформу. Всю поверхность фуры смазали глиной, чтобы уменьшить трение камня о железо, и только после этого принялись накладывать на плиту канаты продольно, по одному с каждой стороны, так, чтобы они прошли над бревнами, на которых плита покоилась, а еще один канат протянули поперек, все шесть концов закрепили на толстом брусе, окованном для прочности железными полосами, этот брус помещался на передке фуры, и от него тянулись два каната еще толще остальных, это и были основные постромки, от них шли ответвления потоньше, их должны тянуть волы. Наш случай не из тех, когда на объяснения того, что нужно делать, больше времени уходит, чем на само дело, наоборот, солнце уже народилось, поднялось над холмами, что видны нам отсюда, а все еще закрепляются последние узлы, сбрызнули водой глину, уже успела высохнуть, но сначала нужно правильно расставить по местам воловьи упряжки, натянули все канаты таким образом, чтобы сила тяги не уменьшилась из-за разнобоя в движениях, ведь я тяну, ты тянешь, а еще нужно место для двухсот упряжек, тянуть же надо направо, прямо и вверх, Ну и работушка, сказал Жозе Малый, он стоял первым при лямке, что слева, если Балтазар тоже заметил что-либо по сему поводу, слов его не расслышать, он стоит дальше. Сейчас распорядитель работ подаст команду, и вот слышится вопль, он начинается тягуче, а кончается сухо, как выстрел, без малейшего отзвука, Э-э-э-э-и-и-и-ух, если юлы потянут неравномерно, с одной стороны сильнее, чем с другой, плохо наше дело, Э-э-э-э-и-и-и-ух, вот и раздался крик, волы встрепенулись, потянули, сперва рывком, потом ровнее, хотя и не без перебоев, иной вол отлынивает, другой тянет не в ту сторону, все дело в сноровке погонщика, лямки натирают спины, наконец в гуле восклицаний, брани, понуканий волы рванули слаженно, плита на пядь сдвинулась с места, расплющив подложенные под нее бревна. Первый рывок удался, второй не вышел, третий исправил дело, сейчас тянут только с одной стороны, с другой выжидают, и вот плита поползла к фуре, нависла над нею, все еще приподнятая бревнами, а затем, потеряв равновесие, свалилась на фуру, бум, шероховатая грань ее вдавилась в доски, и камень лег неподвижно, мало оказалось бы проку от глины, не будь приняты и другие меры предосторожности. На фуру залезли люди с длинными и толстенными вагами, с усилием приподняли камень, еще не закрепленный, а другие подсунули под него салазки с железными полозьями, которые могли скользить по глине, теперь дело легче пойдет, Э-э-э-э-и-и-и-ух, Э-э-э-э-и-и-и-ух, Э-э-э-э-и-и-и-ух, все с восторгом тянут лямку, и волы, и люди, жалко, нет здесь короля дона Жуана V, полюбовался бы с вершины холма, во всем мире не сыщешь другого народа, который тянул бы лямку так же рьяно, как наш. Продольно наложенные канаты уже отпущены, вся сила тяги приходится на поперечный, ее хватает, камень кажется легким, как по маслу, скользит на платформу, только когда ложится на нее всей тяжестью, слышится глухой гром, и вся фура скрипит, хорошо, земля здесь все равно что мощеная, камни с камнями слежались, а то увязли бы колеса по самые ступицы. Теперь можно отодвинуть от колес глыбы мрамора, их подпиравшие, фура теперь никуда не откатится, бояться нечего. Теперь черед плотников, орудуя деревянными молотками, сверлами и долотами, проделывают вдоль всей плиты через равные промежутки прямоугольные отверстия, всаживают и вбивают туда клинья и закрепляют их огромными гвоздями, на эту работу тоже уходит время, остальной люд толпится здесь же, отдыхает в тени, волы жуют жвачку и отмахиваются хвостами от оводов, очень жарко. Когда плотники свое дело сделали, послышался сигнал к обеду, нарядчик пришел распорядиться, чтобы привязали плиту к фуре, это солдатам поручено, может, потому, что они приучены к дисциплине и ответственности, может, потому, что привыкли выполнять задачи вроде этой по службе в артиллерии, получаса не прошло, а камень уже крепко-накрепко привязан к фуре, весь опутан канатами, словно прирос к платформе, куда она, туда и он. Ничего не скажешь, чистая работа. Издали смахивает фура на какую-то тварь с панцирем, на черепаху куцелапую, приземистую, а поскольку вся она в глине, можно подумать, будто только что выползла из земной утробы, она и сама словно земля, словно продолжение холма, к которому все еще прислонена. Люди и волы уже заняты обедом, потом соснут, не будь в жизни таких приятных минут, как еда и отдых, не стоило бы строить монастыри.

Как говорится, любая беда когда-нибудь да кончится, хотя от иной столько мороки, что кажется, конца не будет, но уж наверняка справедливо изречение, Ничто хорошее век не длится. Лежит себе человек в блаженнейшем оцепенении, слушает стрекот цикад, за обедом-то наелся не досыта, но утроба уже приучена довольствоваться малым, и солнышко у нас есть, оно тоже сил придает, как вдруг звучит рожок, были бы мы в долине Иосафатовой, [91] мертвые бы проснулись, ничего не поделаешь, придется живым подниматься.