Чтение онлайн

Пожалуй, что это так и было.

Более легкомысленного и расточительного человека, чем Клевер, трудно найти. Он был немец, но у него, как говорилось, душа, да и карман были по-русски нараспашку. Безусловно талантливый художник, набивший руку в своей манере письма и понравившийся широкой публике передачей утрированных эффектов природы, Клевер занялся настоящей фабрикацией картин по особому своему шаблону.

Писал их быстро и хлестко. Бывали случаи, когда на глазах заказчика в один день или вечер Клевер успевал написать целую картину.

Деньгам он не знал счета, бросал их на разные затеи и сорил ими направо и налево.

Однажды весной, получив за работу несколько тысяч рублей, он нанял пароход с оркестром, заказал богатый обед с винами, явился в Александрийский театр и предложил всем артистам по окончании спектакля совершить прогулку на пароходе. Артисты приняли предложение. Прогулка вышла на славу, все были в восторге. Рассвет встречали в открытом море под звуки оркестра, с бокалами в руках, а домой с парохода Клевер возвратился с совершенно пустыми карманами.

Это не останавливало его. Он писал новые эффектнейшие картины, являлись новые покупатели, даже иностранцы, и через короткое время Клевер устраивал новый грандиозный бал.

Казалось, Клодту были знакомы и отпечатались в его памяти каждая часть Петербурга, каждый квартал и дом, имеющий какое-либо значение в жизни города.

Шли мы с ним по Английской набережной, он показывал почти на каждый дом и знал, кто в нем живет сейчас и кто проживал раньше. "Здесь вот князь... ох, какие балы... и еще Пушкин сюда ездил... А тут откупщик жил и захотел, чтобы у него швейцар в ливрее, да вот... не удалось".

Прошу: "Михаил Петрович, расскажите!"

– - Пустяки, чего там!.. Постойте, вот на этом месте телеграф стоял.

– - Какой телеграф?

– - Да ну вот... как это?.. Беспроволочный. Это было в пятидесятых годах. Ну, вот тут, а другой на той стороне, на Васильевском острове. На них такие знаки -- вертят там или как... Это вот когда ледоход, переправы не было и мостов. Отсюда приказами и новостями машут, а мы, значит, с острова своими новостями отмахиваемся, ну вот так...

– - Значит, как моряки сигналами?

– - Вот-вот-вот!

От Николаевского моста показывает на большой, дом и напротив меньший.

– - Это женский институт, а что напротив -- не знаю. Оказывается, что и с этими домами у него связаны воспоминания.

– - Так вот -- это сейчас институт, а раньше роман...

– - Какой, чей?

– - Тут везде романы. Этот вот -- был дворец князя (он назвал имя, но я его позабыл), а напротив жила мадам. Так вот, когда княгиня выезжала куда-либо из дворца, а князь оставался один, у него в этом окне горела лампа, а напротив у мадам тоже загоралась. Ну вот, князь, крадучись, через улицу -- к мадам. Мы с товарищами подслушали, как об этом говорил отец, все сюда бегали: горит лампа или нет.

Вечерело. На набережной было прекрасно, как иногда бывает в Петербурге перед наступающей весной. Тихо. Легкий последний снежок убелил Сенатскую площадь и обрисовал силуэт Медного всадника. В последних лучах вечерней зари догорал высокий шпиц Адмиралтейства.

– - Ведь вот умели...
– - показывает палкой кругом Клодт.

– - Кто? Что?

– - А вот те, что раньше -- художники, архитекторы, скульпторы! Вот какое настроили!

– - Да, прекрасно, что и говорить.

– - А из Петра, должно, больше воды не выкачивают.

– - Из Петра воду?

– - Ну да, а как же. Спина у лошади проржавела и продырявилась. Так вот туда дождь, снег, замерзло. Стал конь под Петром пухнуть. Заглянули, а там вот лед. Ну, так пожарные кишкой промывали.

Спускались нежно-бирюзовые сумерки, задрожали огоньки по набережной, у памятника и в домах со строгими классическими архитектурными линиями. Еще более обрисовывался щеголь -- аристократический Петербург. Недоставало только идущей по набережной фигуры Пушкина в костюме тридцатых годов...

– - Вот, вот, прекрасно!
– - говорит Клодт.
– - А только очень скверно пахнет.

– - Михаил Петрович, откуда? где?

– - А вот там внизу, в Сенате да Синоде... Как начался великий пост -- проходу мимо нет: сторожа, того... кислую капусту на постном масле -- зажимай нос и беги. Ну, а только мне, -- спохватился Михаил Петрович, -- давно надо быть дома, а я вот гуляю.

Я обещал его проводить, если он расскажет еще что-нибудь про эти места.

– - Ведь здесь, -- говорю ему, -- ходили великие наши поэты, писатели, воспевали чуть не каждый камень. Разыгрывались исторические события...

– - А больше всего... романы, -- дополнил Клодт.
– - Ходили все, гуляли, назначали свидания.

– - Ну ладно, рассказывайте хоть про романы.

– - Да разве их перескажешь, когда и цари туда же! Ходил анекдот из вон оттуда (указал на дворец). Правда или нет -- не знаю, а того... говорили. Александр II любил -- ну вот... насчет клубнички и иногда по вечерам в офицерской шинели, подняв воротник, бродил по этим местам. Здесь одна интересная... он знакомится, рекомендуется офицером, она вдова полковника. Ну того... она разрешает прийти к ней, но с черного хода. Царь доволен, что удалось сохранить инкогнито, что его не узнали, ночью идет по адресу, со двора. Заднюю лестницу моет прислуга. Он -- ну вот, как пройти к полковнице? А та: "Что ты, что ты, батюшка. Уходи скорее, сюда скоро сам царь пожалует!" Вот тебе и инкогнито! Пришлось удирать.

В кругу чиновных людей, их интересов и переживаний, придворных интриг и сплетен проходили многие дни Клодта. Здесь он иногда брал сюжеты для своих картин, но здесь и увязал, отрываясь от искусства, которому вначале так искренне служил. На выставки он приходил совсем порожняком -- не приносил ничего.

О нем думали: "Ну что же, не может работать по искусству, пусть хоть приходит на собрания, товарищ он хороший".

Слышно было, что он в свои поздние годы вторично женился, на француженке. И вот является раз во время устройства выставки давно не показывавшийся Михаил Петрович, ведя за руку маленькую прелестную девочку.

Все его обступили.

– -- Это что такое? Откуда вы добыли такое сокровище?

А Клодт с гордостью отвечает:

– - Это... это... мой последний экспонат!

Тут все товарищи стали наперебой тащить к себе его дочку. А она живая, смелая: когда Волков усадил ее к себе на плечо, она с хохотом схватила его длинную бороду, как вожжи, и погоняет, точно лошадь: "Но! но! но!"

Волков поздравляет Клодта:

– - Ты Михаил Петрович, как тебе сказать, то есть -- лучшего сюжета, чем эта дочурка, за всю жизнь не мог придумать.