Чтение онлайн

– - На этот раз -- стопроцентная истина.

– - Так вот, я пишу сестренке, чтоб она сказала учительнице, что наоборот: естественные науки мешают ей заниматься музыкой. Пускай выгонят ее из гимназии, дорогу ей найдем, а учительнице я сам еще напишу: "Уважаемая Семяпочка! Счастье человечества не в одних собачьих кишках и бараньих мозгах живет, которых и мы не отрицаем, но и в мыслях и чувствах людей искусства". А то что ж? И напишу, хоть редакция неважная. Им ведь кажется наше дело пустым и чрезвычайно легким, один козерог выразился даже так, что для искусства большого ума не надо, а достаточно одного таланта. Я1 брат, показал одному, насколько легко работать нам, чуть было не угробил его.

– - Ты мог угробить?

– - Еще как! В Крыму один чиновник пишет пейзажи и продает непонимающей сезонной публике. Известно что: синее море, зеленые кипарисы. Полное невежество, а уже самоуверенность. Приходит ко мне. "Вы, -- говорит, -- художник, читал о вас в газетах, так я хочу взять у вас несколько уроков для своей, так сказать, шлифовки". Понимаешь?
– - шлифовки, когда человек еще ни а, ни бе не понимает. Ладно, думаю, пошлифую тебя. Уроков, говорю, не даю, но ради шлифовки готов заняться с вами.

Пошли мы с ним на берег моря, стал он писать камни и воду. Положит мазок, а я говорю: "Не так, всмотритесь -- тон не тот, проверьте его с отношением к камню. Возьмите точное отношение неба к скалам. Каждый мазок кладите без повторения и верный, в упор". Он туда-сюда, хочет отделаться попроще, смазать как-нибудь, а я не даю, наседаю, шагу не позволяю сделать в отсебятину. И так часа три. Пот с него градом. Кончился сеанс, побежал он домой опрометью. На другой день приходит ко мне его жена и от имени мужа просит обождать с уроками несколько дней. Спрашивает еще, сколько они должны мне за урок. "А что, -- говорю,-- с вашим мужем?" -- "Ох, -- отвечает жена, -- у него после урока все разбито, слег, и ночью даже бред был".-- "Это, -- говорю, -- всегда бывает при шлифовке. Денег я не беру за это дело, а только вы не пускайте вашего мужа брать уроки, так как идущие в шлифовку после третьего сеанса на стену лезут или начинают жен бить, ежели семейные". С тех пор ни мужа, ни жены я больше не видел.

Выставка в Петербурге закончилась. Назначено было последнее товарищеское собрание. Едем туда с Никифоровым, и я прошу его дорогой:

– - Ты хоть на прощание не спорь со стариками, чтоб чего не вышло.

– - Ладно, -- отвечает он, -- там видно будет.

А я чувствую, что у него в голове что-то засело.

На собрании опять поднялся проклятый вопрос о мерах улучшения качества выставки, о замене драпировки материей другого цвета и других мероприятиях, которые, конечно, не могли изменить общего положения вещей.

Даже Репин с некоторым пафосом заявил:

– - Действительно! Это положительно необходимо! А то -- скажите, пожалуйста, -- все этот коричневый фон, это однообразие! Ведь надо же, наконец!..

А Маковский подхватил:

– - Конечно, необходимо!
– - И, обращаясь к Никифорову, как бы с укоризной продолжал: -- А то вот, батенька мой, все говорят: не то, не то, а сами не знают, что надо.

– - А что надо?
– - спросил, приподымаясь, Никифоров.

– - Как что? Надо, чтоб, во-первых, все поняли, что это необходимо, что без этого нельзя.

– - Без чего нельзя?
– - спрашивает Семен Гаврилович.

Маковскому тон его, видимо, не понравился. Сверля глазами своего оппонента, он начал горячиться:

– - Нельзя без того, чтоб не поднять выставку, не заинтересовать публику и не привлечь новые силы.

У Никифорова тоже сверкнули глаза. Тяжело дыша, с перерывами, он заговорил:

– - Улучшить... да... привлечь... ну да... а чем улучшить и кого привлечь? Разве вот мы... ну да... молодые, не шли к вам, а вы вот... не гнали нас?.. Разве вы нас, безбородых, слушаете?

Раздались протестующие голоса: "Он говорит не по существу! Зачем это?"

Но Никифорова нельзя уже было удержать. Он продолжал:

– - Не по существу? А где ваше существо? Где ваши заветы? Да, ваше значительное? Разве не разменялись на мелочи?.. Вот... не торгуете уже в розницу?

Голоса:

– - Какое право он имеет так говорить?

Никифоров с болью в голосе:

– - Да, имею, потому что... ну вот, мне больно, и я тоже люблю и хочу, чтоб было хорошо. Вы ведь были молоды и по-новому творили, а теперь новое не признаете и вот ищете выхода, а надо, чтоб вы, как прежде, любили свободу, чтоб сами были молоды и с нами вместе, и мы тогда горы опрокинем! Вы полюбите нас, дайте дорогу молодости, и тогда придут к вам и тогда... да -- тогда все будет наше, родное, и не умрет, а вас полюбим. А если нет -- так не будет жизни, все рушится, и вам, да, вам достанется одно проклятье!

Он выкрикнул последнее слово, упал на стол и забился в рыданиях.

Произошло замешательство, его стали успокаивать, а Репин произнес серьезно:

– - А знаете ли? Он прав, нам о себе надо бы подумать, а не так -- искусственно.

Я увез совсем разбитого Никифорова с выставки. Дома Семен Гаврилович, казалось, совсем пришел в себя, успокоился, но, улегшись в постель, вдруг заявил:

– - Когда так, то так! Ни на копейку меньше!

– - Ты что еще задумал?
– - спрашиваю.

– - Шабаш! Все побоку: и Рязанщину и Крым!

– - Ну, а дальше что?

– - А дальше то, что еду я в Рим.

– - Подожди: ты, кажется, еще не пришел в себя и перепутал, где Рим и где Крым.

– - Говорят тебе, в Рим, и не перепутал: река Тибр, Форум, Колизей, Леонардо да Винчи, Виа Аппиа, акведук, термы Каракаллы, римский папа и макарони. Справься по энциклопедии.

– - Нет, ты угорел!

– - Как хочешь -- подохну, а поеду!

– - Ну, если подохнешь, то не поедешь, но ты хоть скажи, в чем дело?

– - Изволь, теперь я уже могу говорить. Слушай. Крым оказался -- сущая брехня! Все в нем есть и ничего нет. Опошлен. Дамочки и проводники, а в парках румынские музыканты завывают. Силы нет, мармелад. В другом месте надо себе зарядку делать, а там только заканчивать, под солнцем и на фоне моря. И надо сил набираться. Все мы жиденькие, у стариков силишек только на анекдоты осталось да на кислую мораль. Большого нет ничего, разве еще у Репина да Сурикова. А большое надо, и ему следует учиться. А где учиться? Можно в Вавилоне -- Париже, либо в Риме. По-моему, в Париже все готовый рецепт для современности: рецепт символизма, импрессионизма и всего, чего душа пожелает. Разжевал -- и готово дело. А в Риме не то. Там великаны от вечного. У них рецепта нет, и для современности так прямо ничем не поживишься, но их размаху, монументальности, умению впитать в себя дух эпохи и отношению к ремеслу искусства поучиться следует. Они не чета нам, сладеньким да кисленьким. И поеду я туда, к ним, и там разверну такое, чтоб здесь все надулись от зависти и сразу лопнули.

– - А сам ты не лопнешь от натуги?

– - Ну что ж, по-твоему лучше воронье долголетие влачить? В Рим, и никаких чертей!
– - закончил Никифоров со смехом.

Я ему напомнил: "Не хочу быть столбовой дворянкой, а хочу быть вольною царицей". Но, кажется, он не расслышал и уже засыпал.

Никифоров собрал денег с выставки, и случилось еще так, что в Московской школе учреждена была стипендия на посылку за границу талантливого ученика. Стипендию присудили Никифорову как молодому художнику, недавно бывшему учеником школы.