Чтение онлайн

Немалое место в жизни ссыльных занимала охота, особенно когда не находилось работы. В тайгу уходили группами на неделю-две и более. Ходили на птицу, зайца, белку, лисиц, а то и за одними кедровыми шишками (орехами). Возвращались из тайги с разным успехом, но всегда: летом — с обросшими и опухшими лицами от укусов мошкары; зимой — с обмороженными лицами. Федор страстно любил охоту.

Вечерами жгли костры, охотники, счастливые удачей, наперебой делились впечатлениями о тайге. Такие вечера нередко заканчивались пением. Обычно запевала я, голос у меня был звонкий, сильный, тотчас же подхватывал мягким баритоном Федор, затем — все остальные. Любимыми нашими песнями были: «Как дело измены, как совесть тирана», «Вечерний звон», «Славное море — священный Байкал», «Ермак», украинские песни, а из революционных — «Варшавянка». А потом любили посидеть молча, послушать «шепот тайги». В такие минуты все мы превращались во взрослых детей. Вечерняя тишина у костров становилась торжественной, настроение людей поднималось, становилось как бы легче жить, и все невзгоды на время отлетали прочь…

Товарищи любили и ценили Федора за большую его душевность, искренность и человечность, за то, что он за все брался и делал с большим сердечным огнем и энергией. «Пламенная душа», — говорили о нем его друзья Гастев, Звездов, Гольцман. Где-то в поселке заболел ребенок, всю ночь провозится с ним Федор и не успокоится до тех пор, пока ребенку не станет легче. К своим детям он относился с трогательной нежностью. Уставая от тяжелого физического труда, он еще и дома подолгу возился с детьми, помогал мне кормить их, укладывать спать; в морозные ночи он заботливо завертывал детей в свою медвежью шубу. Федор сам шил детям одежду и обувь.

Вспоминаются мне незабываемые вечера встреч наших друзей-ссыльных. Товарищи забегали к нам «на огонек» — один, другой — и вот уже в комнате негде повернуться: сидели на полу, на подоконниках. Делились своими мечтами, возникали и споры. Большое оживление в такие беседы вносил Николай Шапшал, Анна Григорьевна Тененбаум и Гаевский. Это были образованные, начитанные люди, умевшие все объяснить, вовремя сострить и пошутить. Они вносили много тепла и веселья в наши споры. Не состоя ни в каких партиях, они сочувствовали большевикам.

Верная дружба товарищей помогала переносить невзгоды и скрашивала нашу жизнь в ссылке. Заброшенные в глушь, за тысячи верст, оторванные от всего близкого и дорогого сердцу, но согретые теплом дружбы, мы не падали духом, берегли свои силы и верили в торжество победы своих идей.

Часто в морозные дни мы гурьбой шли в тайгу. Пели там песни, резвились, как дети, водили хороводы, играли в снежки, катались вместе с детьми на санках и заводили разные игры. Сколько красоты было в этих простых дружеских встречах!

Вспоминаются мне отдельные случаи из взаимоотношений местных жителей с Федором. Говорили о чем не иначе, как «душа человек», «с таким куда угодно пойдешь». Он частенько бывал в их домах, рассказывал им, какая красивая жизнь будет без царя, когда власть перейдет к народу. Всегда он умел разъяснить, утешить, защитить обиженного.

Помню, в Нарыме задумали построить школу для детей. Из Томска прислали ассигнования и некоторые материалы. Когда здание уже было готово, оказалось, что среди рабочих не нашлось кровельщиков. Федор, не задумываясь, предложил свои услуги и неплохо справился с незнакомым для него делом. Наличники окон и водосточные трубы он украсил даже узорами. Местные жители остались довольны, хвалили его умелые руки. Он смущенно отвечал: «Какие пустяки!».

Зимой 1915 года нежданно-негаданно нам пришлось переехать в с. Парабель. Случилось это так. Надзиратель Морозов проведал, что столовая, которую организовали ссыльные, является местом «подозрительных сборов», и направил об этом донесение в Томск. Вскоре мы получили приказ о том, что административно-ссыльный Нарымского края Ф. Горбань подлежит переводу в село Парабелы.

Стояли лютые морозы. Пришлось с двумя малютками собираться в дорогу. Федор волновался, возмущался, требовал защиты прав ссыльных, но ничего не помогло, — мы тронулись в путь. Много разных неприятностей доставлял Морозов политическим ссыльным. Его зверское лицо и лютые, как у царского палача Малюты Скуратова, глаза надолго запоминались.

В Парабели нам пришлось совсем плохо. Мы оказались оторванными от ссыльных друзей, но я старалась не падать духом. Товарищи снабдили Федора кое-какой литературой, и он продолжал там заниматься самообразованием. Кроме того, он много уделял внимания детям. Возился с ними часами и удивлял меня своей терпеливостью и неутомимостью. Этот период времени, год с лишним, прошел для нас как-то неприметно и тоскливо. Мы тогда ни с кем не общались. Наконец наступил долгожданный день окончания срока ссылки. Мы быстро собрались и выехала в Томск.

Губернский город Томск показался нам, по сравнению с Нарымом и Парабелью, «раем». Здесь мы поселились в семье Андрея Ткаченко, людей чутких и отзывчивых. Они выделили нам две небольшие комнаты и помогли в них устроиться.

Неожиданно в Томске Федор встретился с Алексеем Константиновичем Гастевым. Большой радостью было увидеть здесь старого друга. У Федора и Гастева быстро возникло решение переселиться в г. Новониколаевск. Через несколько месяцев всей семьей, и уже с третьим ребенком — сыном Виктором, с помощью Алексея Гастева мы прибыли в Новониколаевск и поселились на Вокзальной улице, у лавочницы Аксиньи (фамилию ее не помню).

На второй же день Федор и Алексей отправились на работу. Настроение у, Федора было приподнятое, он улыбался, что-то напевал, радовался, что возвращался к любимому делу, к общению с рабочими. С помощью Гастева и Григорьева он устроился слесарем на макаронную фабрику. С этого времени Федор целиком отдается партийной подпольной работе.

Помню, как волновалась я, когда Федор после смены не возвращался домой. С сыном-малышом на руках и девочками, которые цеплялись за мое платье, отправлялась я на фабрику. Федор выходил к нам усталый, но неизменно ласковый и добрый, и мы шли домой. Случалось и так, что он, проводив нас, возвращался обратно на фабрику или к товарищам по партийному подполью.

В Новониколаевске мы встретили февральскую революцию. В дни выборов в первые Советы Федор Иванович дни и ночи проводил в воинских частях, на предприятиях, ездил в близлежащие села, деревни. Его пламенные, проникновенные речи сыграли немаловажную роль, воздействуя на массы, вовлекая их в новое русло общественной жизни.

Партийная и советская работа поглотила Федора Ивановича целиком. Для личной жизни, для маленьких детей ни часа времени не оставалось. Обстановка была напряженной, борьба с эсерами и кулачьем в гарнизоне отнимала у него много сил и времени. А нам, мне и детям, без его внимания и постоянной заботы в это тревожное время жилось трудно. По совету товарищей Федор Иванович решил отправить меня и детей на некоторое время в Одессу к моим родным.

Собрали узелки, корзинку, сели на подводу. Федор взял обеих девочек, я — сына, и тронулись на вокзал.

Когда стали пробираться к вагонам, битком наполненными людьми, Таня и Катя стали громко плакать и не отпускали от себя отца. Помню ясно его прощание с нами. Он стоял на перроне грустный, расстроенный, не зная, надолго ли приходится расставаться с семьей. С трудом нас втиснули в теплушку. Таня долго не могла успокоиться, громко рыдая, все звала отца, точно чувствовала своим детским сердцем, что никогда уже его больше не увидит.