Чтение онлайн

В братской могиле с. Верх-Ирмени, на главной площади, где сейчас находится клуб, похоронено 13 человек: Богданов Федор Михайлович — из д. Плотниковой; Кандиков Сергей Дмитриевич — из с. Верх-Ирмени; Курушин Илья Александрович — из д. Плотниковой; Мистрюков Петр — из с. Верх-Ирмени; Морозов Евгений Прокопьевич — из с. Верх-Ирмени; Передериенко Андрей Иванович, Рядко Василий Алексеевич, Фокин Тимофей Ананьевич, Шевченко Иван Емельянович — из д. Плотниковой и четыре товарища, фамилии которых неизвестны. Трое замучены в Верх-Ирмени, а один расстрелян и был закопан в осиновом колке верстах в пяти от Верх-Ирмени, Шевченко И. Е. расстрелян в деревне Шлеповой, в, 20 верстах от Верх-Ирмени, Фокин Т. А. и Передериенко А. И. (разведчики повстанческого штаба) — в с. Ирмени.

У могилы при похоронах товарищей ораторы, выступавшие на траурном митинге, от имени присутствовавших дали клятву продолжать начатое ими дело по укреплению Советской власти, восстановлению народного хозяйства, бдительно охранять Родину.

Имена наших братьев, погибших за Советскую власть, за счастье народа, останутся в памяти поколений вечно.

Г. И. ИЗМАЙЛОВ — бывший комиссар 9-го Каргатского партизанского полка в 1919 г. В настоящее время живет в Сузуне Новосибирской области.

В конце 1917 года председатель ротного совета Томашев С. С. через полковой совет заготовил мне документы для отъезда домой, в Сибирь. Он провел со мной задушевную товарищескую беседу об укреплении Советской власти на местах, о необходимости объединения вокруг Совдепа лучших людей села, особенно из фронтовиков.

Проезжая через Петроград, я увидел, как жители этого замечательного города голодали.

Не хватало продовольствия по всей дороге вплоть до самой Сибири. В городе Вологде мне удалось купить один фунт черного хлеба и с ним я доехал почти до Сибири. Но когда приехал домой в с. Суздалку (с. Суздалка Андреевского района Новосибирской области) и осмотрелся, — хлеба здесь оказалось больше, чем достаточно, через каждые 5–6 дворов у крестьян имелись самогонные аппараты, и они из хорошей пшеничной муки гнали самогон. А кулачье злобно нашептывало: «А что нам Россия? Она сама по себе, а мы сами по себе. Мы хлебушко приготовили, скотинку нарастили и живем слава богу, а они пусть себе наживут!» Некоторые крестьяне шли на эту кулацкую удочку, попадали под их влияние и задерживали продажу хлеба для отправки в промышленные центры страны.

В январе 1918 года вернулся из армии и мой старший брат Павел, член РКП (б). Погуляли мы с мужичками, поговорили и их послушали. Нашлись хорошие товарищи. С ними можно было не только откровенно говорить, но и посильное дело делать. Среди них находились в основном бедняки, полукрестьяне, полумастеровые. Мы решили взять под свое влияние бедноту и середняков.

Еще задолго до революции лучшую пахотную землю в селе скупили зажиточные кулаки, на худшую землю оттеснялись маломощный середняк, беднота, а на подсолонках ютились новоселы, где и половины урожая не снимали против урожая на хорошей земле у богачей. Почти такое же положение с землей осталось здесь и после Октября. С этого мы и начали, с разъяснения людям закона Советской власти о земле. Скоро почувствовали за собой преобладающую силу, хотя кулаки тоже не дремали.

Зимой 1917 года мы собрали на площади села сход. От имени бедноты мой старший брат Павел выступил и потребовал передела земли по закону. Стали выступать и другие крестьяне. Разгорелись страсти. Собирали сход несколько раз. Богачи при голосовании старались криком взять. Тогда мы разделили людей на две группы, разошлись направо и налево и только тогда смогли подсчитать правильно голоса.

На стороне бедноты оказалось абсолютное большинство. Постановили переделить всю землю. Для проведения этой реформы выбрали комиссию. Павла избрали председателем, а так как не было землеустроителя, то этой же комиссии пришлось сделать замер всего земельного участка, в границах нашего общества, и произвести раздел на участки.

Весной 1918 года все крестьяне сеяли хлеб на новых наделах. Но сколько зла и угроз затаили кулаки! Ведь до этого мой сосед по пашне, кулак С. Пономаренко, имел больше ста десятин лучшей земли, а теперь оставили всего 14 десятин.

Однако мало пришлось нам порадоваться. После чехословацкого переворота кулачество, разогнав Совдепы, установило свою кулацкую земщину, а с ней и белогвардейскую милицию. Но мы продолжали агитацию среди крестьян нелегально.

Что было делать? Ночью собрались на первое собрание: Белоглазов Евтифей Васильевич, Работа Антон, Спирин Дмитрий Федорович, я и Павел. Обсудили каждого кулака в отдельности и решили предупредить всех, что смерть мгновенно постигнет каждого предателя в селе, сотрудничавшего с белогвардейцами. Так и сделали, а колеблющимся крестьянам разъяснили, что эта власть ненадолго.

Много дум передумали. Одна пропаганда мало удовлетворяла. Что-то нужно было еще предпринять, а что — не знали. Но вот стало слышно — в Семиречье население сопротивляется этой власти. В начале 1919 года узнали о появлении партизанского отряда Щетинкина.

Потом наладили связь с солдатами запасных частей, путем личных встреч и с помощью писем убеждали молодежь уклоняться от белогвардейской мобилизации, а в случае мобилизации — получать оружие и при первой же возможности переходить к красным. Результаты получились хорошие — в середине лета 1919 года из армии бежало 96 человек молодежи нашего села.

Большую помощь в дезорганизации белогвардейских частей оказал нам член нашей подпольной организации Спирин Д. Ф., очутившийся в армии по мобилизации.

Важно было узнать настроение населения не только у нас, в селе Суздалке, но и в других местах Сибири. В этих целях меня командировали под Славгород. На обратном пути я встретился с интересным человеком. Он ехал на плохонькой лошаденке, впряженной в телегу на деревянном ходу, и с небольшой поклажей в мешках. Поравнялись с ним, придержав коня, я поздоровался.

Он пытливо взглянул на меня из-под козырька старой солдатской фуражки. У спутника оказались красивые темные глаза, кажется, раз взглянешь на них, и никогда уж не забудешь. Мне сразу пришла в голову мысль, что человек отрастил себе бороду, вероятно, для маскировки под деревенского мужика. По лицу и вообще по осанке и даже по слову «здравствуйте» видно было, что это не деревенский мужик. Хотелось поговорить, но завести откровенный разговор с незнакомым человеком опасно. Кто его знает, чем он занимается и что у него на уме?

Но так как ехали мы степью один на один, то я решил начать разговор. Спросил его, издалека ли он едет? Он ответил, что по нуждишке житейской ездил под Славгород. Окинув взглядом моего коня, он спросил в свою очередь:

— Вы, как видно, тоже немало проскакали.

Я ответил, что был в той же стороне у друга в гостях. Разговор плохо вязался.

— Вы моряк?

— Нет, — ответил я.

— А похоже.

— Может быть.

Тогда я решился на откровенность.

— Послушайте, товарищ! Здесь степь — и мы одни. Своей фамилии и местожительства я вам не скажу, да и от вас не требую. Но скажите мне, что вы видели и слышали в кулундинских степях, в особенности вокруг Черного Дола. Мне кажется, мы с вами одно и то же хотели там видеть. — Он окинул меня взглядом и не спеша ответил:

— Что вы узнать хотели, так об этом уже многие мужики заявляют, да кое-где уже и громко.

Двигаясь потихоньку степной дорогой, мы о многом с ним поговорили. До села оставалось уже не более 6–7 верст, и я пожелал ему счастливого пути.

Приехал домой, мне сообщили и радостные и печальные вести. Мои друзья детства и юношества Иван Амбурцев и Василий Диманов были взяты фельдфебелями в армию Колчака. На фронт они выехали вместе, и роты их находились в одном батальоне. В удобное время Амбурцев увел свою роту в Красную Армию. Диманов хотел сделать то же самое, но его выдал в последнюю минуту какой-то предатель. Васю Диманова расстреляли. Вот так, порой неумело, но с огромным желанием, мы действовали в глубоком тылу Колчака и помогали Красной Армии.