Чтение онлайн

* Несмотря на то что Грин и Вера Павловна разошлись еще в 1913 году, она оставалась для него единственным близким человеком.

** Ольденбург С. Ф.
– востоковед, академик. Был близок к Горькому, участвовал в некоторых его литературных начинаниях.

*** Пинкевич А. П.
– профессор, доктор педагогических наук. Работал в ЦКУБУ.

PAGE 516

Не зная, в литературе, пристрастий по отношению к кому бы то ни было, тем самым я считаю себя вправе написать Вам это письмо, которое написал бы для каждого автора, зная, что он хочет и может выполнить работу добросовестно, талантливо и интересно; написал бы потому, что считаю желание работать соответственно своим способностям - весьма почтенным желанием, вытекающим из чистого родника.

В. П. Гриневская писала в «Всходах», «Детском отдыхе», «Всеоб «щем» журнале», «Читальне Народной школы», «Тропинке», «Проталинке», «Неделе „Со-вр «еменного» слова"» и «Что и как читать детям».

Когда пишут такое письмо, - ясно, что податель его труслив, панически боится сложных редакционных отношений и недоверчиво косится на собственные произведения.

Все, что Вы написали на моей рукописи, принял к сведению и не согласен лишь с упреком в аверченкоиз-ме, так как он смеется вниз, а я смеюсь вверх, но не примите это как гордыню, а лишь как направление шеи.

Должен признаться Вам также, что я люблю встречать на своей рукописи Ваши пометки, ибо вижу в них и ценю Ваше совершенно незаслуженное внимание.

Относительно сцены найма Смита * должен сказать, что она необходимо нужна для дальнейшего, а все начало поправлю и, частью, переработаю.

Затем, с просьбой извинить за помехи, чинимые мною Вам в Вашей общей работе, - остаюсь неизменно преданный Вам А. С. Грин. 29 июля 1920 г.».

И еще одно письмо к Горькому, относящееся, по-видимому, к концу 1920 года. К сожалению, не удалось установить, за кого на этот раз просит Грин, быть может за своих молодых товарищей по Дому искусств:

«Глубокоуважаемый Алексей Максимович!

Меня просили передать Вам эти списки с просьбой к Вам подписать прилагаемое письмо Цыпкину. На кухне (очевидно, речь идет о кухне Дома искусств, где часто собирались общие собрания. См. об этом в воспоминаниях Вс. Рождественского.
– В. С.), действительно, большой сквозняк, резкие перемены температуры, работают

* В неоконченном романе «Таинственный круг».

PAGE 517

они много и долго, очень серьезно. И часто похварывают.

Если Вы подпишете, я сходил бы и к Цыпкину, так как, если не ошибаюсь, этого некому, пока, сделать, за неимением свободного времени у всех. Извините, пожалуйста, за беспокойство. Ваш А. С. Грин.

Р. 8. Не найдете ли возможность прибавить мне к авансу аванс т «ысяч» 10? Я работаю. А. Г.».

«АЛЫЕ ПАРУСА»

Пребывание Грина в Доме искусств довольно подробно освещено в мемуарной литературе. Правда, в самое последнее время (журнал «Звезда», 1970, № 12) появилась новая, очень интересная «картинка» (в воспоминаниях художника В. Милашевского). Она интересна с нескольких точек зрения, но прежде всего тем, что одна из причин ее появления - Грин.

В. Милашевский пишет:

«Вероятно, это было недели за две до Кронштадтского мятежа. Утром мглистого серого дня постучал в мою дверь Виктор Шкловский, в руках у него были какие-то серые мешки.

–  Ну-ка, собирайся, я нагружу тебя целым богатством. Бери с собой мешки для дров! Сойдем вниз, и я познакомлю тебя с человеком, который нас там ждет!

Мы сошли вниз. Во дворе стоял человек с ласковым и печальным лицом. Оно имело желтовато-серый оттенок и было иссушено не то напастью страстей, не то невзгодами болезней.

Человек, ожидавший нас, довольно высокого роста, сутуловат и узкогруд.

–  Александр Грин, - громко сказал Виктор Шкловский.

Одет он был в какое-то черное пальто, вероятно на легкой южной ватке. «Чеховское пальто», - мелькнуло у меня…

На Грине не было черного цилиндра моделей Моне, на нем была надета не то какая-то ушанка, не то теплый картуз… Глубокие морщины избороздили его лицо. Может быть, бури океанов оставили на нем свои следы, а может быть, неизбывная нужда, горе, водка. Океаны - они ведь милостивее!

Грин, разумеется, просто ждал нас, стоя у помойки…

PAGE 518

–  Ну, теперь пошли за мной!
– бодро сказал Виктор.

Мы завернули опять за какой-то трубообразный выступ елисеевского Карлштейна и нырнули в дверь. Лестница наверх, по которой, казалось, никто не ходил десятки лет, была узка, пыльна и как бы скорчилась от стужи.

Как ни странно, дверь наверху отперлась ключом, который каким-то образом Шкловский выудил у «пред-комбеда», бывшего елисеевского дворецкого.

Миновав замусоренную комнату, мы вошли в огромный зал.

Это и был зал финансовых операций «Лионского кредита». Огромные окна выходили на Невский, следовательно, «меблирашка», в которой я жил, находилась как раз над залом. Меня поразил чистый, снежный, какой-то пустой свет, льющийся из этих окон. Это свет ровный и жесткий, белый свет математических абстракций, может быть и финансовых крахов и катастроф, подумал я.

Эти залы, конечно, не только не отапливались, в них никто не дышал четыре года. Красный дом напротив был виден ясно и четко. Виден был Полицейский мост и заснеженная Мойка. На полу, большом, как городской каток, лежали несколько банковских гроссбухов, они валялись, распахнутые настежь. Огромный парапет черного дуба, за которым в капиталистическую эру сидели клерки, шел параллельно окнам вдоль всей залы. За парапетом - шкафы с делами и «бухами».

Каждая строка этих книг означала для кого-то: «Жизнь», «Богатство», «Средства», возможность покупать дома и дачи, проживать в парижах и ниццах, ужинать с женщинами и отвозить их в ландо, обязательно в ландо - черт возьми!
– в фешенебельные номера отелей и, наконец, жрать ананасы в шампанском.

–  Вот вам дрова! Дрова двадцать первого года!
– сказал Виктор.
– Обогащайтесь!

Мы стали по примеру Шкловского засовывать эти «бухи» в грязные мешки.

–  Что же вы делаете? Что берете?
– обратился ко мне и Грину Виктор.
– Вот уж типичные консерваторы! Вы переносите старые методы на новый материал! Вы относитесь к пухлым гроссбухам, как к березовым поленьям, и выбираете, что потолще, а надо брать тонкие гроссбухи, так как у них такие же картонные переплеты,

PAGE 519

как и у толстых, и, следовательно, погонная сажень тонких дает больше тепла, чем тот же объем толстых!

–  Браво! Вполне научно!
– говорю я.
– Но разреши научное положение развить и дальше. Например, иллюстрированные издания восемнадцатого века или эпохи романтизма горят лучше, чем произведения Чехова и Короленко или сборники «Знания». В них бумага лучше, печать содержит больше черной масляной краски, и она лучшего качества. Давай выпустим руководство по топливу!