Чтение онлайн

Однако хоть и говорят, что нет пророка в своем отечестве, но как раз в отечестве-то она была признана и понята. А вот сама о себе...

Раневская умудрялась всегда быть собой недовольной и все в себе отрицала. Начиная с того, что ее отчество — Григорьевна, а она требовала, чтобы ее звали Георгиевна. Почему? Неизвестно. На мой взгляд, одно ничуть не лучше другого. Но это — мелочь. А вот уже не мелочь: будучи выдающейся и общепризнанной комедийной артисткой, она считала себя несостоявшейся трагедийной. И всячески старалась, получив драматическую роль, окрасить ее трагическими интонациями. И, надо сказать прямо, если ей удавалось подмять режиссера, то результаты в этих случаях были ниже обычного. Ибо педалируя, она частенько сбивалась на мелодраму. А когда на-

ходился режиссер, который не допускал этого, ругала его далеко не самыми литературными словами и в наиболее мягком варианте называла халтурщиком.

Именно так получилось, когда в театре Моссовета она репетировала главную роль в пьесе «Странная миссис Сэвидж». Режиссер Леонид Варпаховский мало того, что хлебнул с ней лиха из-за ее привычки употреблять крепкие выражения запросто и постоянно. Ему еще приходилось всячески сдерживать ее порыв внести трагедийные нотки, причем в чрезмерном количестве, туда, где этого совсем не требовалось. Первое обстоятельство — словесное — Варпаховский преодолел на определенном этапе тем, что репетировал с Раневской один на один, сидя на Страстном бульваре. Публичная обстановка — кругом сидят и проходят посторонние люди — сдерживала Фаину Григорьевну. Правда, когда они вернулись в театр, Раневская свое взяла. Но второе... За его упорные попытки окоротить ее Раневская всюду стала поносить отличного режиссера, а когда спектакль стали играть на публике, постаралась взять реванш.

Как-то, зная, что Варпаховский поставил три мои пьесы и что я отношусь к нему как к режиссеру очень уважительно, Фаина Григорьевна попыталась было осудить его за легкомыслие в работе и за такую же якобы манеру себя вести. Я возразил, сказав, что в работе — совсем наоборот — Варпаховский всегда поражал меня своим высоким профессионализмом и добросовестностью. А в поведении... Зная судьбу Варпаховского, — он отсидел в сталинских лагерях 17 лет — можно только восхититься тем, как ему удалось сохранить легкий характер и не озлобиться. На что Раневская заметила:

— Знаете, как сказал один раввин: «Если невеста писает в постель, это, конечно, плохо. Но, если она не писает, тоже ничего особенного».

Репетируя в пьесе «Дальше — тишина», Раневская изо всех сил пыталась использовать мелодраматическую сторону роли, нагнетая трагизм, что, наоборот, снижало накал ситуации. Сдерживаемая режиссером Эфросом, одним из лучших наших постановщиков, она постоянно спорила с ним. Наконец, как-то с глазу на глаз ее партнер по спектаклю Плятт сказал: «Фаина! В кои-то веки

ты попала к хорошему режиссеру. Так слушайся его!» И, как рассказывал мне потом Плятт, это помогло. На некоторое время. Главным образом тем, что перестала хотя бы спорить. И начала слушаться. Однако, с течением времени... Ах, да что говорить, — натура свое возьмет.

Раневская была остроумна и, несмотря на заикание, — на сцене оно исчезало — превосходно рассказывала. А если история носила комический характер, то рассказ превращался в маленький спектакль. Помню историю о сестре, которая приехала к ней из Англии. Сестра попросила домработницу спуститься и купить определенный кусок мяса (скажем, вырезку), чтобы приготовить какое-то особое блюдо. Раневская тогда жила в высотном доме на Котельнической набережной, и продуктовый магазин находился в нижнем этаже.

Домработница ни слова не сказала, только взглянула на сестру Раневской, как на слабоумную, и пошла в магазин. А когда вернулась, то швырнула на стол какие-то мясные ошметки.

Нет, вы меня не поняли, милочка, — сказала сестра, и Раневская изобразила манеру, с которой сестра старалась быть деликатной. — Надо было сказать мяснику то-то и то-то.

— Вот-вот, — пробасила домработница. — Вот ты сходи и скажи. А он тебе скажет... — и домработница добавила, а Раневская повторила, что именно.

После чего сестра ушла, долго не возвращалась, а когда, наконец, вернулась, то выложила на стол именно тот кусок мяса, который был ей необходим.

Домработница онемела, а Раневская выдавила из себя:

К-как т-тебе эт-то у-у-уд-далось?

— Очень просто, — промолвила сестра. И далее следовал рассказ, как действительно мясник сначала посмотрел на нее, как на сумасшедшую, сказав: «Бери, что есть», — а из очереди крикнули: «Гражданка, не задерживайте!» Но затем, видя, что она не уходит, пропуская людей в очереди, и после того, как сестра, спросив у мясника его имя-отчество, разъяснила ему, для чего ей нужна именно вырезка, мясник спустился с нею в подвал и отрубил именно тот кусок мяса, который был ей необходим. После чего они распрощались друзьями.

И, скажу вам, даже мне, старому москвичу, знающему не понаслышке, что такое московские магазины в разные периоды нашего существования, даже мне, повторяю, эта сцена, в исполнении Раневской, показалась достоверной. После того, как она изобразила свою сестру, и домработницу, и мясника, и очередь, и даже воспроизвела свое изумление при виде вырезки. Правда, подозреваю, что сестра к тому же упомянула, откуда она приехала и, самое главное, для кого мясо.

Повторяю, Раневская была остроумна, а потому ее характеристики отдельных людей и меткие словечки попадали в цель и передавались из уст в уста.

Завадского она ценила как режиссера, но при всем том называла вытянутым карликом, имея в виду не только его физический облик, но и, как ей казалось, творческие возможности. Она любила посмеяться над его несколько показной манерой держаться. Все знали, что он демонстративно посещает все балеты с известной балериной, на которой некогда был женат. И, сидя в первом ряду, картинно промокает глаза. Вот Раневская и припечатала: «Ну, Завадский опять пошел на рыдалку».

К сожалению, так как ее шутки почти всегда выходили за рамки цензурных правил, то привести их тут мне будет затруднительно. Одно скажу — они могли повергнуть в шок любого человека, даже не столько упомянутой особенностью, сколько неожиданностью.

В качестве примера все же приведу один случай. Дело было на гастролях в Одессе, где она, воспользовавшись такси, заплатила по счетчику. Шофер был вне себя, тем более, что узнал, кого вез. Он воскрикнул:

Мадам Раневская! Как это понимать, как?! Вы — и по счетчику?!

А я, мой милый, деньги не вот этим местом зарабатываю, — сказала Раневская и не только похлопала себя по тому месту, которое имела в виду, но и назвала его, дабы уж не было сомнения.

Свидетели говорят, что шофер долго не мог тронуться с места.

Известен случай, когда ей домой позвонила какая-то дама и стала говорить так, что конца этому не было видно.

Раневская наконец не выдержала и сказала: «Милочка, я говорю с вами из автомата, а тут уже собралось много народа. Всего хорошего». И положила трубку, оставив всех, кто был при этом, в недоумении, то ли она позабыла, кто кому позвонил, то ли поступила так нарочно.

Пожалуй, никто из знаменитых артистов не поменял столько театров, как Раневская. В театре Маяковского она превосходно сыграла в «Лисичках» Лилиан Хеллман — и ушла. В театре Пушкина — главную роль в пьесе «Деревья умирают стоя» Кассона, также с успехом — и ушла. В театре Моссовета — в уже упомянутых пьесах и — последняя роль — в «Правда хорошо, а счастье лучше» Островского. И все время поговаривала, что уйдет. Но не ушла. Возможно, потому, что все вокруг соглашались терпеть ее шутки, насмешки и вообще все, что она вытворяла. В том числе и тогдашний главный режиссер Юрий Завадский. А возможно, понимая, что после смерти Завадского и Марецкой ее уход нанесет театру сокрушительный удар. Потому и соглашалась играть даже будучи совсем больной. (Свою последнюю роль Раневская играла почти автоматически, и ее трудно было узнать.) Но вскоре эту невосполнимую потерю театр все же понес. Не только театр Моссовета, но и весь наш театр. Актрисы, обладающей даром столь мгновенной заразительности, как Раневская, у нас больше нет.