Чтение онлайн

А вы будто меня не знаете. Это плохо, что вы не знаете мужа своей дочери.

М-у-уж! — злобно протянула старуха. — Это вы-то муж? Муж объелся груш.

— Таня тут живет, и вы не имеете права ее не пускать. Если еще раз это повторится, я обращусь в суд.

Но и рождение ребенка не изменило отношение старухи к Илье. Внука она, конечно, не задушила, но брак этот вскоре распался.

...Служба отнимала у Ильи первую половину дня. Инженерные дела начинались и кончались у ворот научного института. И хотя через некоторое время Илья стал руководителем лаборатории и защитил диссертацию, весь свой досуг он посвящал литературной работе. Уже садясь в автобус по дороге домой, Илья думал о ней.

Он писал давно и упорно. Сначала его рассказы были длинными, потом он научился писать короче. В течение пяти лет обивал пороги редакции, пока, наконец, рас-

сказы не стали печатать. Под псевдонимом, разумеется, чтобы никто на работе не знал, иначе это неминуемо вызвало бы осложнения. (Как же так — мы рассказы не пишем, а он пишет. Значит, — плохой инженер.)

Поэтому Илье каждый свободный час был важен. Не только по дороге домой, но и стоя в очередях за покупками (а очереди были всегда), он обдумывал свои сюжеты. И после ужина, примерно в девять вечера садился за письменный стол. Писал регулярно до двух часов ночи. В два ложился, в семь вставал. Завтракал, ехал на работу, — и так каждый день в течение 17-ти лет, пока совмещал технику с литературой.

Одно время он попытался изменить распорядок дня. Придя домой со службы и пообедав, Илья ложился и спал до двенадцати ночи. Затем вставал и писал до пяти утра. А с пяти до семи спал. Но такой вариант провалился. На службе сильно клонило ко сну. Не было сил держать глаза открытыми, а голову прямо бросало вниз. Стал пропадать аппетит, чего раньше никогда не было, и ухудшилась память. Бывали случаи, когда он мучительно старался вспомнить содержание разговора, который происходил лишь день назад, и не мог.

Илья сделал перерыв в две недели, отдохнул и затем снова принялся работать по старому режиму: до двух часов ночи.

...Итак, вот уже кончился московский вечер и наступила ночь.

Давно спят дети Шитиковых и Лобзиковых. Рано легли, часов в одиннадцать, и Сергей с Клавой.

Кончила штопать носки Софья Самойловна и готовится ко сну.

Пришла с работы Пенкина, а еще через полчаса, в начале первого — ее дочь Валя. Произошла между ними очередная ссора, которая началась свистящим шепотом у входной двери, прошелестела по коридору и захлопнулась дверью их комнаты. А через несколько минут свет у них погас.

Зашел в ванную комнату Николай Иванович Лобзиков и через минуту, обтирая лицо мохнатым полотенцем, прошел к себе.

В час ночи вернулась из клуба с работы Шитикова, а спустя несколько минут Борис.

В половине второго появился из ночной смены Митя. Он громко захлопнул входную дверь и, как всегда стуча ботинками, прошел в комнату. Слышно было, как ботинки упали на пол и как Митя, сопя и подвывая, раздевался. Затем и он утих.

Еще прошло минут пять, и в квартире стало совсем тихо.

В два часа Илья встал, собрал исписанные листики, тихо закрыл чернильницу и пошел умываться.

Еще не так давно, когда был жив Александр Иванович Лобзиков, в это время на кухне обычно слышался легкий плеск. Это Мария Филипповна стирала белье мужа. Но теперь и она уже спала.

Тихо, на цыпочках, Илья вернулся в комнату и лег спать. Он вытянулся на прохладной разложенной кресле-кровати и уткнулся лицом в подушку. Он слушал, как часы отсчитывают время, словно топча его тоненькими ножками, а потом постепенно эти шажки перестают быть слышными.

Илья думает о том, что прочел недавно: чтобы писать о людях, надо их любить. Любит ли он людей? Ну, скажем своих соседей? Вороватую Евдокию, крикливую Пенкину, Валю, Митю, Бориса, Лобзиковых?..

И сначала он суетливо подумал, что как будто действительно любит их. А потом вдруг решил, что это фальшь, и что он нарочно поторопился так подумать, чтобы оправдать свою литературную деятельность. И что на самом деле он их ненавидит.

А затем вдруг, вселяя ясное спокойствие, пришла мысль, что он их потому и ненавидит, что, наверное, все-таки любит.

То был июнь 1941 года. А через месяц Илья ушел на фронт. Началась война.

Эх, капитан Лопаткин, капитан Лопаткин! Едва ли не одно из самых светлых военных воспоминаний.

Война, Сталинград. 1942 год. 21-й отдельный танковый батальон, размешенный близ тракторного завода. Там ремонтировались танки, а мы на них обкатывали молодых солдатиков, и капитан Лопаткин командовал этим делом.

Жив ли он? Впрочем, раз я жив, почему бы и ему не топтать ногами землю?

Помнишь ли ты меня, своего помощника по техчасти, тоже капитана, этакого интеллигентика, при котором ты своих солдат учил уму-разуму?

А я помню и никогда не забуду твоих правил, достойных того, чтобы их счесть афоризмами. Вот, например:

Главное, слышь ты, в военном деле — подход и отход к начальству!

И показывал, как надо это совершать.

Рршитте войти?! — каркал он и затем шел, что называется, печатая шаг. Потом, щелкнув каблуками, столбенел. Вскидывал откуда-то из-под носа руку к козырьку и рапортовал: — Капитан Лопаткин явился по вашему приказанию!

Затем, сбросив руку плетью вниз, опять каменел. И далее, изобразив начальство, через губу бросил:

— Что же ты, капитан, мать твою так-то, своих... распустил? Чтобы к завтрему они у тебя были как штык, тудыт твою и обратно. — И добавлял: — Это я к примеру.

Затем продолжал: — Рршитте идти? — И, после небрежного кивка, — молниеносный поворот. И, чеканя шаг, отходил.

Совершив это, он делал паузу, во время которой победительно оглядывал нас: оценили ли мы происшедшее?

Или, вот другое его правило:

Если начальство тебя ругает, ешь его глазами. И чтобы с любовью. И молчи, как вкопанный. Когда отматерит, спроси: «Рршитте идти?» Чтобы никаких оправданий, понял? Тогда все.

И еще правило:

Возле начальства не мелькай. Обязательно куда не надо пошлет. Но без спросу — никуда. На военной службе — что? Есть дело, нет — болтайся, как поплавок.

Ну и так далее. Были среди его назиданий и неприличные. (Дам прошу зажмуриться.) Впрочем, где надо, я опять поставлю три точки. Например: