Чтение онлайн

Я сижу тихо в углу чистенькой Дуниной комнатки. Мне, наверное, пора спать, но обо мне все забыли. Что-то вдруг оглушающе рвется за домом.

— Пожар! пожар! Горят промысла! — кричат в коридоре.

Папа, Ваня Назаров, служащие электростанции вбегают в комнату. Никогда я не видела отца таким гневным.

— Не допущу этого! — ударяя кулаком по столу, восклицает отец. — Трусы, шкурники! Я сам пойду и открою ворота! Понимаете — там дети!

— Но и у нас дети, — говорит кто-то в комнате. — А если ворвутся к нам и перережут наших детей?

— Пусть попробуют! Сумеем их встретить, — перебивает говорящего Ваня Назаров.

— Пойдем!.. — жестко и твердо произносит отец. — Я сам открою ворота.

Я все поняла. К воротам электростанции пришли люди — армяне, матери с детьми. Их хотят убить, и они у ворот умоляют о спасении.

Снова шум в коридоре. Чьи-то шаги, несмелые, неуверенные, и Дунин голос:

— Сюда, сюда!..

Закутанные в рваные лохмотья, входят женщины. На руках у них дети. Старший мальчик прижимается к юбке матери.

— Садитесь, — приглашает Дуня вошедших. Но женщины стоят, не решаясь коснуться белоснежной постели. Потом они рассаживаются и застывают, оцепенелые, неподвижные. И вдруг, припав к коленям матери, мальчик, жалобно всхлипывая, начинает плакать. Сразу в комнате поднимается говор. Женщины шикают, успокаивают ребенка и, перебивая друг друга, ломая русские слова, рассказывают:

— Сожгли, все сожгли!.. Всех убили, зарезали!..

В подожженном доме, откуда они бежали, убили их соседей и родных. Как только они сами успели спастись? Мерно раскачивая головами, не вытирая крупных катящихся по худым щекам слез, женщины горько, беззвучно рыдают.

Ни папа, ни Ваня Назаров не спят в эту ночь. Они проходят по коридору, и я перестаю ворочаться на своем сундуке. Теперь я спокойна — наши защитят женщин и детей, спящих в Дуниной комнате.

Все еще запрещено выходить из дому, но утром мне удается ускользнуть от Дуни. С соседскими ребятами я бегу во двор. Мы взбираемся по узкой пожарной лестнице, приставленной к дому. Сверху, с крыши, так интересно глядеть на зарево пожаров. Это промысла Биби-Эйбата горят дымным пляшущим по ветру пламенем. Прежде чем взрослым удается настичь нас, мы успеваем пробежаться по двору и постоять у запертых тяжелым засовом ворот. Их теперь редко открывают. Опасно выходить за ограду электростанции. В городе все еще стрельба, убийства, пожары.

Вечером, когда папа и Ваня Назаров садятся пить чай, Дуня озабоченно разводит руками:

— Хлеба на электростанции больше нет. Что я завтра дам детям? Надо ехать в город доставать еду.

— Я говорил с кучером… Боится, не хочет выезжать. — Ваня Назаров хмурится больше обычного, но папа перебивает его:

— Поедет!.. Уговорим. Мы тоже поедем… Вместе с Дуней… Согласна?

Конечно, поеду, — серьезно говорит Дуня.

На другой день утром станционный шарабан, на котором угрюмо восседает наш кучер, подкатывает к дому, и Дуня с папой, поставив под ноги плетеную корзину, выезжают со двора электростанции.

Когда шарабан возвращается, я слышу, как кучер сердито рассказывает спустившимся во двор жильцам:

— Ни за какие деньги больше не поеду! Мне жизнь не надоела! Как только живы остались! Перед нами человека наповал убили…

Однажды с Дуней и папой в дом входят какие-то люди. Я узнаю Алешу Джапаридзе, его доброе с большими ласковыми глазами лицо, его жену, красивую молоденькую Варо, которая приглаживает выбившиеся из-под гребенок густые волнистые пряди.

Что это рассказывают гости? Алешу и Варо хотели убить. Их дом окружили погромщики, они стреляли в окна. Папа и Дуня с товарищами пришли на помощь.

Они привели постовых солдат и вывели людей на улицу.

Алеша и Варо останутся у нас, здесь их никто не тронет.

Дальше события путаются в моей памяти. Приходит день, когда отец исчезает.

Взволнованы взрослые; давящая, тяжелая тишина наступает вечером в комнатах.

А перед этим было шумно. Во дворе топали тяжелые сапоги, щелкали затворы винтовок, и кто-то, вбегая в комнату, повторял испуганно:

— Войска! Войска окружили электростанцию… А утром Дуня ласково говорит со мной и помогает мне одеваться.

— Где папа? — спрашиваю я. Дуня не сразу отвечает.

— Сейчас пойдем к нему, может быть, увидим.

— А где он?

Я безнадежно гляжу, а Дуня только отворачивается. Через несколько дней во дворе длинного каменного здания я увидела отца; рядом с ним, строго подняв винтовки, выстроились часовые. Нельзя подойти к отцу. Дуня крепко держит меня за руку.

— До свидания! — кричит мне папа. — Кланяйся бабушке!..

Меня опять привозят в Тифлис, в Дидубе, к бабушке.

Пустырь за бабушкиным домом не покидают ни взрослые, ни наша детская ватага. Молчат гудки железнодорожных мастерских. Бастуют все тифлисские заводы. На пустыре рабочие выстраиваются рядами и идут по улицам. Мы шагаем за ними и подпеваем:

Торжественна наша песня. Она точно поднимает, точно возносит куда-то.

Взрослые дали нам красные ленты, и, приколов к платью банты, мы всей ватагой пробегаем мимо городовых.

— Ура! Да здравствует революция! — кричим мы.

Они не смеют нам ничего сказать. Это победа? И, подталкивая друг друга, мы торжествующе глядим на жандармов.

Однажды жандармы на лошадях ворвались в Дидубе. Они несутся по затихшей, пустой улице. Тихо сегодня в поселке. Горе приглушило голоса людей.

Во дворе перед галереей собираются соседи, они плюют вслед скачущим жандармам.

— Собаки, — говорят они, — убили Вано…

Убит не только Вано из домика напротив. Убитых десятки.

Полиция набросилась на безоружных рабочих, которые мирно собрались около городской управы. Трупы рабочих остались на Эриванской площади.

В день 17 октября на улицах Тифлиса шумит нарядная, довольная толпа.

Но на пустыре молчаливо собираются рабочие. Мы бежим в Нахаловку, к тете Ксене. У домика Казимира Манкевича стоят его товарищи. Они угрюмыми взглядами провожают спешащих в город людей. Вечером приходит Манкевич. Сегодня все говорят о дарованной царем свободе.