Чтение онлайн

Я размышляю, когда я к тебе приеду, и думаю, что приеду к половине ноября. Сейчас я все еще не устроился хорошенько со своими делами, все шатко. «Утро России» меня печатает, но реже, чем я хотел бы. Впрочем, печатает и «Русское слово», и очень просит о сотрудничестве «Русская воля» {128} , в лице Леонида Андреева. Вскорости и издательские дела выяснятся и в том или ином смысле все равно перестанут меня связывать размышлениями.

Милая, я получил твое письмо о Нинике. Я рад, что и в географической розни мы чувствуем совершенно одинаково. Конечно, я согласен с каждым словом твоего письма. С Левой {129} я ничего не говорил. Лишь о портрете Ниники, который я считаю талантливым и отвратительным. Для меня это извращение художественных целей так же ненавистно, как развратные духи, несоразмерные костюмы и загрязнение творчества каким-нибудь недугом.

Вообще, Лева добрый придурковатый мальчик. Но увидеть Нинику его невестой и женой было бы для меня ощущением настоящего несчастия, больше того — унижения. Я слишком ценю Нинику и знаю, что она еще много раз в жизни встретит людей более интересных и подходящих. Я уверен, что у нее никакого серьезного чувства к Леве нет.

Катя, я нечасто пишу тебе, но верь мне, я часто о тебе думаю и мыслью своей не перестаю тебя ощущать как дорогой свет, неразлучимый с моей душой.

Вчера, когда я лег на диван с египетской папироской и стал о тебе думать, у меня возникло стихотворение «Скит», которое посылаю. Прилагаю также два стихотворения, появившиеся в «Утре России».

Был сейчас у Цейтлина. Достал по случаю очень хорошего чая. Пошлю тебе при первом случае. Колбаски, вернее, колбасищи, посланные Ниникой, получал вчера на Мясницкой вместе с Нюшей. Они превосходны. Вообще, всеми твоими посылками мы оживляемся весьма, весьма. За чаем всегда лакомлюсь черными сухарями. Здесь все припасы очень дороги, и жизнь была бы мне невыносимо трудна, если б не эти случайные заработки газетные, которые всегда к самой надобности подходят и стирают острую грань нужды.

Милая, мне все же грустно, что мы порознь. Но чаю скоро быть с тобой и с Ниникой, которую целую. Обнимаю тебя и люблю всегда и по-прежнему. Твой К.

1917. 18 октября. 2 ч. д. Москва

Катя милая, я несколько уж дней собирался тебе писать, но всю эту неделю была страшная путаница. Миррочка, читающая «Дон Кихота», одним своим донкихотовским поступком чуть не сделала того, что могла совсем проститься с жизнью. Раз вечером в Машковом переулке забрался в кухню какой-то пришлый котенок. Она, конечно, приютила его, но ночью, под утро, когда меня не было, котенок этот, издав вопль, помер. На Миррочку это произвело такое сильное впечатление, что босая, в одной рубашке она выбежала на двор и стала искать подходящее место, где бы его похоронить. Место было найдено, она оделась и в палисаднике выкопала могилку, схоронила его, поставила на холмике крест из двух палочек, пела песни к солнечному богу Ра и разные заклинания, а вечером сама слегла с 40 градусами. Доктор определил тиф. Но не решался сам точно утверждать это. Пригласили другого, Лунца, и он заподозрил сперва тиф, потом дифтерит — и наконец вчера выяснилось, что у нее только тифозная ангина. Опасности нет, но придется лежать еще с неделю. Хлопот было довольно, и сейчас она очень капризничает.

У меня нового ничего нет. Жду телеграммы или письма от Киры со сведением, где она будет делать операцию и когда в точности. Печатают меня в газетах: «Утро России», «Республика», «Русская воля». Я просил редактора «Русской воли» высылать тебе газету. Доходит? И продолжаешь ли ты получать «Республику»? «Утро России» я переадресовал. Мне надоело печататься в газетах, и я пишу теперь меньше, а скоро, верно, исполнятся твои предсказания, что совсем замолчу. Я слишком глубоко презираю все, что делается теперь в России. Уезжать из России, однако, не хочу еще, хотя сейчас мог бы: Катаками мне сказал, что Токийский университет, конечно, был бы рад дать мне кафедру с полной свободой выбора тем. Может, позднее я этим воспользуюсь. О Норвегии сейчас трудно решить. Вероятно, и она скоро будет втянута в мировую войну, которая перед концом своим обнимет весь земной шар. Я думаю, что она кончится этой весной.

Был у меня вчера Долидзе, предложил прочесть в Москве, Твери и Питере по три лекции: «Любовь и Смерть», «Лики женщины», «Мысли гениев о любви» (в Твери — одну). Я согласился. Это ни в чем меня не нарушит и займет только неделю — поездки в Питер и Тверь. Если это состоится между 1 и 15 ноября, я заработаю 2000 рублей. Это даст мне возможность спокойно продолжать мои чтения разных книг. Я ничего другого сейчас не хочу.

На днях пойду опять в Бюро драматических писателей и получу сколько-то для тебя за «Саломею». Пошлю тотчас.

Мало кого видаю. Был у Дурнова. Он женился на М. В. Востряковой. У них есть девочка, Вероника. Дурнов нежный отец. Какие метаморфозы.

Милая, я радуюсь, что скоро буду с тобой в твоем фантастическом Миассе. Прилагаю письмо Нюши и мое письмо к Нинике. Прочти его и запечатай. Обнимаю тебя, моя родная.

Читаю всякую всячину. Между прочим (наконец!), «В лесах» Печерского, наслаждаюсь языком. Прочел Лоти «P^echeurs d’Islande» [172] , очень недурно. Перечитываю Ницше «Also sprach Zarathustra» [173] . Перечитываю настоящего Заратустру, то есть «Зенд-Авесту». Читаю книги по геологии. Милая, до свидания. Твой К.

1917. IX. 21. Утро. Москва

Катя милая, была от тебя открытка и Нюше письма. Я пишу тебе довольно часто, не знаю, все ли доходит.

Шлю тебе стихи из «Русской воли», ибо еще не знаю, получаешь ли ты ее. Верно, завтра в здешних газетах будет что-то мое. Но я пишу теперь меньше.

Может быть, Александра Алексеевна тебе писала, как мы вместе были на вечере «Народоправства» у Лосевой, где я познакомился с Брусиловым и говорил речь, за которую мне устроили овацию. Брусилов меня очаровал. Это умный, благородный, утонченно-воспитанный человек. Мы обменялись высокими приветствиями.

Посылаю сейчас новые вещи в «Русскую волю». Знаешь ли ты замечательные две вещи, которые я только что прочел? Такие создания рождались лишь в старину. Я говорю о Xavier de Maistre «Voyage autour de ma chambre» u «Le l'epreux de la cit'e d’Aoste» [174] , особенно сильна вторая. Это так искусно и глубоко, что напоминает мне даже Эдгара По.

Читаю «Былины». Но все русское мне тяжко. Кованые сапоги, которыми толстоносые черные кафтаны проламывают чужие головы.

Моя милая Катя, я люблю тебя. Византийская моя царица.

Целую твои черные глаза. Твой К.

1917. 6 ноября. 12-й ч. у. Москва

Катя милая, я жив, и все мы живы, хотя эту истекшую неделю ежеминутно могли быть расстреляны или, по крайней мере, застрелены. Стрельба была чудовищная, бессмысленная и беспрерывная. Первые сутки событий я был здесь, в Николопесковском. Вторые начались, я пошел на Покровку и там застрял на пять дней, прохода на Арбат не было. 1 ноября стосковался и во что бы то ни стало хотел прийти сюда. Исходил верст 25–30 (с 12 ч. у. до 7 ч. в), но везде натыкался на полосу огня. Наконец, я уже третьи сутки здесь. Я не в силах ничего говорить, да и что говорить? Все очевидно. Я читаю «Историю России» Сергея Соловьева, прочел о начальных временах Руси, Стеньке Разине, о Смутном времени, о начале царствования Петра. Русские всегда были одинаковы, и подлость их родной воздух.

Милая, я много читаю и спокоен. Как будет возможно, приеду к тебе с Нюшей.

Целую тебя крепко и Нинику. Твой Рыжан.

P. S.Миша Сабашников погорел целиком, лишь сам жив и семья. Они пережили обстрел гранатами, от снарядов и загорелось. Весь исполинский дом сгорел.

1917. XI. 9. Утро. Москва

Катя родная, я по-прежнему жив и здоров и много читаю. Писать не могу, чувствую себя очень утомленным. Очень обрадован был письмом от Ниники.