Чтение онлайн

«Ну как дом с колоннами?» — спрашивает Маша. «Провалился», — отвечаю я. Молодой человек не появляется больше на нашем горизонте. Маша успокаивается до следующего предложения. Тетки хотят привести к нам уже не купеческого сына, а дворянина, помещика. Этот немолодой человек хочет жениться на образованной девице, играющей на рояле и говорящей по-французски. «А приданым купеческой девицы он не интересуется?» — спрашиваю я. «Что ты, что ты, очень даже интересуется». Маша возмущенно заявляет, что не выйдет к нему, если тетка его привезет. «А ты, Катя?» Я совершенно серьезно отвечаю, что непременно выйду, покажусь ему и на него посмотрю. «Вот Катя моложе тебя, а куда умнее. Ну что от тебя убудет, если ты поговоришь с солидным человеком? А может быть, и судьба тебе выйдет…» «Солидный человек» вскоре приехал к нам с визитом днем, во фраке. В манжетах, которые он все вытягивал, блестели поддельные брильянты запонок. Я уговорила Машу выйти в гостиную, чтобы не обижать благодушную тетку.

Визит второго претендента был еще комичнее первого. Пожилой, красивый, он глупо важничал, всем своим видом показывая, что мы должны быть осчастливлены его высоким посещением. Он развалился на кресле в гостиной и разглагольствовал, рассматривая нашу обстановку и нас, почти не слушая реплик, которые мать из вежливости вставляла в его монолог. Мы с Машей уселись подальше от него и стали вполголоса разговаривать между собой. Тогда он прервал свои высокопарные фразы о том, как он любит музыку, как ее недостает ему в деревне, и спросил, обращаясь к нам: «Кто из барышень лучше играет на рояле?» Маша резко ответила, что мы обе плохо играем и не любим музыку. Он, видимо, был разочарован. Мать пригласила его к нам на завтра на вечеринку потанцевать под фортепьяно. Он согласился, снизошел.

Приехал к нам на вечер в пиджаке и сконфузился, увидев наших кавалеров во фраках и мундирах. Мы представляли шарады на французском языке. Потом Маша играла танцы. Мы танцевали. Никто не обращал на него внимания. Он удалился в кабинет, где хотел принять участие в общем разговоре о новом институте земских начальников {49} , только что введенном. Он защищал и хвалил его. Но наши гости на него так резко напали и высмеяли, что он вскоре удалился, не дождавшись ужина. На другой день он приехал благодарить «за приятно проведенный вечер» и проститься, он уезжал к себе в деревню.

Мы никогда больше его не видели. И правду сказала тетка, от нас ничего не убыло, только в репертуаре брата прибавился новый номер «о солидном женихе».

Нас сватали не только тетушки и кумушки, большинство наших знакомых интересовались нашей судьбой и печалились о том, что нам уже за двадцать лет, а мы еще не замужем. Муж сестры Тани, Иван Карлович, был очень серьезно этим озабочен. Как только мы с Машей стали невеститься, он приискивал нам женихов среди русской и иностранной молодежи. Он постоянно беседовал с нами на тему нашего замужества, больше со мной, так как Маша объявила ему, что перестанет у них бывать, если он вздумает сватать нас своим знакомым или показывать им нас как «выгодный товар». Я относилась к этому много проще, я объяснила Ивану Карловичу раз навсегда мою точку зрения: я ни за что не пойду замуж за иностранца, мне не нравится его жизнь с Таней, и что я вообще не спешу с замужеством. Он возмущался и обвинял студентов, бывавших у нас, в том, что они «свернули мне голову своими учеными и книжными разговорами». Но это не мешало ему упорно возвращаться к теме нашего замужества и расхваливать мне то одного, то другого молодого человека, то «шелкового немца», то «кожаного», то «суконного англичанина», как мы с Машей называли его претендентов, потому что, восхваляя какого-нибудь молодого человека, Иван Карлович непременно добавлял: «У его отца суконная фабрика» или «Он вступил компаньоном в торговый дом „Шелковые ткани…“»

Даже среди наших знакомых студентов он находил для нас подходящие партии. Один кончал курс на доктора, жил в собственном доме (H. Н. Селивановский), другой, юрист, был единственным сыном и наследником богатого мельника (H. Н. Киселев), у третьего — фабрика (А. И. Шамшин). Эти студенты бывали у нас в доме еще гимназистами, мы дружили с ними как с товарищами братьев, но никогда не интересовались их состоянием и происхождением. И было курьезно, что как раз два первых студента, как оказалось потом, были влюблены в Таню, его жену, и бывали у нее совсем не для того, чтобы встречаться с нами, как соображал Иван Карлович.

Но все эти разговоры и сватовства касались нас чисто внешне, они не затрагивали нашей сердечной жизни, которая развивалась и шла своим чередом, скрываясь от старших, и прежде всего, конечно, от матери. Молодые люди, влюбившиеся в нас, объяснялись нам в любви, не делая официально предложения. Маша, конфузясь и теряясь, тотчас не отказывала своему поклоннику. Обыкновенно я брала на себя роль посредника, если Машин письменный отказ, который я обыкновенно сочиняла, не сразу действовал, вела переговоры, утешала. И раза два между Машиным отвергнутым поклонником и мной возникали переписка и многолетняя дружба.

Свои же романы я затягивала и длила возможно дольше, выслушивала объяснения в любви, искренне сострадала, утешала своего поклонника, предлагала ему дружбу взамен любви, сама не испытывая ничего, кроме страстного интереса к чувству, которое я внушаю.

Но это до поры до времени, пока я не влюбилась так для себя неожиданно и безрассудно.

Героем этого романа был тот рыжий господин Сергей Иванович, который так заинтересовал меня на помолвке и на свадьбе Нины Васильевны. Я встречала его впоследствии в деревне у Евреиновых. Он был их родственником и соседом по имению, куда мы приезжали гостить каждое лето на несколько недель.

С самого начала наших встреч в Борщне Сергей Иванович выделял меня между всеми барышнями, но обращался со мной как с девочкой, несмотря на мои восемнадцать лет, дразнил меня, шутил. Меня это немного обижало, но все же мне было приятно его исключительное внимание. Постоянной темой его шуток было, что мы с сестрой — городские барышни — далеки от настоящей жизни, что мы все воспринимаем через литературу.

Но постепенно его отношение ко мне менялось: он стал беседовать со мной на серьезные темы о земстве, о своей общественной деятельности и о нашем с сестрой замужестве. К этой теме он постоянно возвращался. «Нельзя всю жизнь читать умные книжки, надо жить и все в жизни испытать, иметь семью, родить детей, иначе женщина не исполняет своего назначения», и так далее. Я оспаривала его. Он сватал мне молодых людей, своих знакомых помещиков. Я всех браковала.

Между нами устраивался тон дружеской интимности.

Мне очень льстило его постоянное внимание. Так как он был семейный, он поэтому казался мне стариком. Мне никогда в голову не приходило, что он ухаживает за мной, хотя с первой встречи я чувствовала, что нравлюсь ему. Мне импонировало и общее уважение к нему. С его мнением во всех делах семейных, общественных считались. Он говорил мало, но веско. За ним всегда было последнее слово.

Он был либерал. На земских собраниях он составлял с другими передовыми дворянами оппозицию братьям Марковым и другим «курским зубрам», как тогда называли этих черносотенцев. Сергей Иванович зло вышучивал их, и его остроты и словечки на их счет повторялись даже в Москве.

Дети его, две небольшие тогда девочки, не отходили от меня, когда я приезжала к ним. Жена его присматривалась ко мне и старалась со мной сблизиться. Когда муж подсаживался ко мне с одной стороны, жена непременно садилась с другой. Меня это тяготило, потому что я видела, что это раздражало Сергея Ивановича.

Когда я уезжала от Евреиновых, он мне писал в Москву. Мы переписывались всю зиму. После каждого свидания летом его письма делались все интимнее. Он откровенно писал мне о себе, хотел все знать обо мне. Главное, интересовался моими мужскими знакомыми, возможными женихами. Их не было, и он не скрывал, что очень доволен этим.

Жена его тоже писала мне. Я чувствовала фальшь в ее отношении, но я тогда еще не была уверена в том, что она ревнует меня и хочет помешать нашему сближению с Сергеем Ивановичем.

Нине Васильевне не нравилась наша дружба с Сергеем Ивановичем. Она предупреждала меня, что он большой Дон-Жуан, что у него постоянно романы, что он очень легко смотрит на свои измены Лэле. Она умоляла меня быть с ним подальше, не допускать никаких интимностей. Но я, верно, уже была сильно влюблена. Я страшно боялась потерять его «дружбу», как мы называли наши отношения. Я совершенно скрывала и от Нины Васильевны, и от себя, до чего я дорожила им и его чувством, которые он проявлял теперь все больше, не называя его любовью.