Чтение онлайн

До того как мужа посадили в Петропавловскую крепость, я с детьми и двумя слугами жила в Ярославле около Москвы. Получив известие, что муж находится в крепости, я немедленно выехала в Петербург. Двух своих малолетних дочерей спокойно сдала прислуге, чтобы быть свободной и хлопотать о муже в Питере. Прислуга увезла детей из Ярославля в Таганрог к моей сестре генеральше М. Н. Аракиной. В дороге о них очень заботились и берегли, и потом остались при них. Это ли не доказательство преданности и любви в такое ужасное время! Да, нас любили и уважали, и сознание этого радует меня. Мы в свое время в слугах видели людей и не обижали их, уважали и поступали с ними справедливо.

П. К. Ренненкампф всегда одевался и совершал свой туалет без помощи прислуги. Никто не смел даже пальто ему подать не только у нас дома, но и в штабе, и в Военном клубе, где приходилось бывать на благотворительных балах и официальных праздниках. Муж мой рассказывал, что единственным солдатом, радовавшимся его ранению в Японскую кампанию, был его собственный денщик. Он сказал: «Наконец-то, Ваше превос[ходитель]ство, буду Вас одевать и обувать». Так этому денщику хотелось послужить своему генералу, а тот ему даже сапог никогда не позволял снимать, все делал сам. Муж ответил ему: «Ну и глупый же ты, Иван, как я вижу. Я думал, ты умнее». «Так точно!» – последовал радостный ответ.

Вспоминаю еще один маленький эпизод с денщиком, который заведовал гардеробом и оружием генерала. Как-то надевая шашку – золотое оружие, муж, взглянув на ножны, спросил денщика, не чистил ли тот их наждаком. Услышав утвердительный ответ, муж назвал его дураком. Солдат понял, что испортил золотые, отполированные ножны и ответил: «Виноват, В[аше] В[ысоко]превосход[ительство]».

Потом мне сообщила моя камеристка, что в людской солдатик рассказывал, как генерал впервые в жизни побранил его. Он даже был доволен этим, т. к. полагал, что генерал и браниться не умеет. Другой бы, по словам денщика, за такую порчу его не так бы наказал, а генерал оказался удивительно добрым, другого столь доброго человека он в жизни не видал. Шашку же пришлось везти в Петербург к Шафу [90] для исправления.

У наших детей было две воспитательницы. Между дочерьми была разница в шесть лет, и та воспитательница, которая годилась для маленькой моей Татьяны, не подходила для старшей Ольги. Дети всегда обедали с нами, если это не был большой званый обед. С ними, конечно, обедали и их француженки – одна пожилая, а другая – совсем молоденькая. Лакеям было приказано сначала подавать блюда француженкам и только потом – нашим детям, хотя Ольга была уже подростком. Мы всегда уважали и ценили труд воспитательниц, считали их членами своей семьи. Да и правду надо сказать, Бог посылал нам прекрасных людей, которые много хорошего дали детям и в смысле воспитания, и образования. Дочери любили их и всегда вспоминали с удовольствием и благодарностью.

Во время Японской войны и усмирения Сибири в 1905 г. некоторые известные художники по своей инициативе писали портреты П. К. Ренненкампфа. Среди них – художник Кравченко. [91] Он написал пером (чернилами) характерный портрет моего мужа в сюртуке, без головного убора, что ему удалось великолепно, а потом еще один – карандашом и тушью. Муж был изображен в громадной папахе, в своей любимой казачьей форме. Сходство было схвачено удачно. Оба портрета были небольшие, около 1/2 аршина. Жаль, что они утрачены во время революции [92] в Таганроге. Писал портрет и известный Верещагин. Все находили, что лицо моего мужа весьма характерно и само просится на полотно.

Когда П. К. Ренненкампф командовал третьим ар[мейским] корпусом, с ним произошел случай, о котором мне рассказал один из его адъютантов. Шли большие маневры с участием командующего войсками, начальником штаба которого был генерал Сиверс [93] . [94]

Начальник штаба, докладывая командующему войсками, умышленно исказил действия Ренненкампфа во время маневра с очевидной целью уронить боевую славу и тактику моего мужа. Он думал, что Ренненкампф не поймет, от кого исходит эта ложь. Начальник штаба питал беспричинную неприязнь к генералу Ренненкампфу, который, вероятно, был ему почему-то несимпатичен. Большую роль играла зависть.

Муж мой узнал об этой умышленной лжи случайно от присутствовавших на докладе. Он возмутился до глубины души и решил не оставлять этого проступка безнаказанным. По окончании маневров начальники всех частей, в том числе и Ренненкампф, собрались для их разбора у командующего войсками. При приближении моего мужа генерал Сиверс [95] протянул ему руку, чтобы поздороваться, но она осталась в воздухе. Сиверс [96] был удивлен и поражен. Он никак не думал, что его интрига уже дошла до моего мужа. Другие участники маневров не удивились произошедшему. Они знали прямой характер генерала Ренненкампфа и уже слышали об интриге Сиверса. [97] П. К. Ренненкампф, не сказав ни слова, при гробовом молчании всех присутствующих, медленно повернулся спиной и отошел от интригана.

На другой день он послал к Сиверсу [98] своих секундантов. Ренненкампф потребовал, чтобы генерал Сиверс [99] в присутствии всех начальников отдельных частей, участвовавших в маневрах, признался командующему войсками в своей лжи. В противном случае он вызывал Сиверса на дуэль.

Немного подумав, генерал Сиверс [100] согласился [101] извиниться перед моим мужем. В присутствии всех упомянутых лиц и командующего войсками генерала Мартсона [102] он в точности произнес фразу, которую потребовал от него мой муж: «Ваше Высокопревосходительство], то, что я доложил Вам о действиях генерала Ренненкампфа на маневрах – неправда. Я солгал». Все, в том числе и вышеупомянутый генерал, знали, что муж мой стреляет без промаха. Сиверс же был совершенно не военный и вряд ли когда-либо упражнялся в стрельбе. Страх перед смертью заставил его превозмочь стыд и признаться во лжи. В городе и в военных кругах много говорили об этой истории. На мой вопрос, так ли это было, муж все подтвердил.

Муж часто скрывал от меня грязь и интриги мира сего, чтобы не омрачать мое спокойствие и душу. Я далеко не безразлично относилась к неправде и коварству и тяжело переживала, а он меня берег.

П. К. Ренненкампф много лет командовал третьим армейским корпусом, стоявшим в городе Вильно. После ухода в отставку слабого здоровьем генерала Мартсона он был назначен командующим войсками Вил[енского] военного округа. Как сейчас помню, мы с мужем провожали уезжавшего генерала Мартсона. На вокзале в открытых парадных комнатах собралось порядочно большое общество. Всех очень интересовало, кто будет назначен вместо него. Мы с мужем не думали, что он может занять этот пост. Моему мужу давно пора было получить округ, но его всегда обходили по службе, и мы не ждали чуда.

Неожиданно мужу вручили служебную телеграмму, которую он тут же прочел. Затем он подошел к генералу Мартсону как к старшему по чину и что-то ему сказал. Мартсон, равнодушно взглянув на Ренненкампфа, ничего ему не ответил. Все заинтересовались, в чем дело, что за депеша такая, но, конечно, никто ничего не спросил.

Генерал Мартсон вошел в свой вагон – приближалось время отхода поезда, и уехал, попрощавшись со всеми. Особенно его никто не жалел. Разве только начальник штаба генерал Преженцев, [103] который делал в штабе, что хотел, из-за бесхарактерности и безволия генерала Мартсона, да его адъютант князь Чегодаев, [104] привыкший к Мартсону за время его болезней и частого вынужденного сидения дома. Ничего дурного или неприятного не могу сказать об ушедшем – он был симпатичным и тихим человеком. Говорили о нем только, что он совершенно не военный человек.

Муж мой взял меня под руку, и мы ушли с вокзала. Только когда сели в экипаж, он сказал, что получил депешу о назначении его командующим войсками в Вильно. Сердце мое не обрадовалось, а с болью и предчувствием сжалось. Я поняла, что раз убрали болезненного Мартсона и назначили генерала Ренненкампфа, то скоро быть войне. Виленский округ находился близко к границе Германии. Впоследствии все сбылось, что сердце мне сказало в ту минуту. Муж добавил еще, что обязан был сообщить Мартсону о своем назначении. Он считал это своим долгом, а тот настолько невоспитан, что даже не поздравил его, как это было принято. По моему же мнению, это говорило о том, что Мартсон ушел не по своей воле. Очевидно, из-за его болезненности ему велели подать в отставку, а он хотел служить еще.