Воспоминания
Шрифт:
5) Что я избегаю как бы с намерением нахождения моего в губернском городе при затруднительных случаях. Я сослался также на положительные факты, что никогда, во все время своей сорокалетней службы, не избегал выполнения моей обязанности ни в каких затруднительных случаях; но что, не имея духа предвидения, людям не данного, не мог знать что без меня случится и что будет делать в мое отсутствие заменивший меня вице-губернатор. — И, наконец:
6) Что я неправильно взял прогоны на теперешнюю мою поездку в Петербург. Я заявил мое предположение, что это совершенно правильно, ибо мне предписало было прибыть в Петербург по делам службы. И все остальные обвинения были в подобном же роде, а некоторые из них столь мелочные, что делать их было, кажется, не сообразно ни с достоинством звания, которое я носил, ни с достоинством министра заниматься такими нелепостями, Одно из них, например, состояло в том, что, в мое отсутствие из губернского города, кто-то из моих людей якобы однажды брал квас в богоугодном заведении…
Я очень хорошо понимал, что Перовский хочет лишь одного — только бы меня выжить. Если бы он имел факты о моих действительных упущениях по службе, то конечно бы удалил меня без всяких объяснений; благодушие его не простиралось до того, чтобы щадить своих подчиненных. Но он этих фактов не имел и желал только выиграть время, продержав меня в Петербурге до нового года, рассчитывая в течение итого времени так насолить мне своими придирками, чтобы заставить меня самого просить об увольнении, потому что тогда существовал еще закон, дабы гражданских чиновников увольнять только в срок от 1-го января по 1-е мая.
Как мне ни тягостно было проживать при таком положении дел в Петербурге слишком три месяца, — но делать было нечего. Собственно для себя, я бы с большою охотою готов был оставить службу и вовсе, но для семейства моего, для детей и внуков, которым я составлял главное подспорье, это отозвалось бы крайне тяжело, и потому, имея довольно сил продолжать службу, я считал себя не в праве отказаться от нее. Три тысячи рублей ассигнациями пенсии, которую бы мог получить, представляли слишком скудные средства для устройства нашего домашнего быта. Я имел надежду (которую поддерживали и директора всех департаментов государственных имуществ), что граф Киселев охотно возьмет меня к себе, что он мне предлагал и обещал положительно. Но он тогда находился в отлучке за границей, и вскоре ожидали его возвращения. Яне также пришла в голову мысль написать о моем положении графу Воронцову, назначенному незадолго перед тем наместником в Закавказский край; потому что, когда он был Новороссийским генерал-губернатором, всегда оказывал ко мне особенное благорасположение и несколько раз выражал мае желание, чтобы я перешел служить к нему. В первой надежде, как то ниже усмотрится, я обманулся; вторая же оправдалась — и слава Богу!
В продолжение этого времени моего земного мытарства, я виделся со многими прежними моими знакомыми и родными, и еще познакомился с некоторыми хорошими людьми, принимавшими во мне живое участие. В числе их был обер-прокурор синода граф Протасов и статс-секретарь Владимир Иванович Панаев, человек умный, высоко образованный, с которым впоследствии, много лет спустя, в 1859 году, я проводил очень приятные часы, когда мы оба пользовались минеральными водами в Пятигорске и Кисловодске. К сожалению, он тогда уже страдал предсмертною болезнью и на возвратном пути не доехал до Петербурга и умер в Харькове.
В ноябре возвратился из-за границы граф Киселев. Он был раздосадован высылкою его жены пред его возвращением из Петербурга за какие-то ее проделки, и потому находился в дурном расположении духа. Ко мне он, казалось, благоволил по прежнему, был очень приветлив, ласков, относился с большим участием, но я вскоре заметил его макиавелизм и эгоизм. Он давал мне деликатным образом понять, что не может для меня сделать ничего, потому что Государь не любит, чтобы министры помещали у себя тех высших чиновников, коих не желают иметь другие министры, где они состояли на службе; и также не любят, чтобы они защищали таковых чиновников, сколь бы им ни была известна их невинность. Одним словом, он боялся высказать Государю правду, из опасения, чтобы не подвергнуться за то кривому взгляду. Хорош патриотизм государственного человека! [72]
72
В извинение гр. Киселева ложно сказать несколько слов, если и не оправдывающих неблаговидности его действий в отношении А. М., то, по крайней мере, объясняющих их. Киселев знал цену А. М. Фадееву, вполне дорожил им, прежде имел твердое намерение переместить его к себе и давно бы это сделал, но в его министерстве нашлись люди из главных заправил, которые, зная высокое мнение графа о Фадееве, боялись влияния последнего на министра и употребили все старания и интриги, чтобы помешать перемещению Андрея Михайловича в министерство государственных имуществ. Киселев по беспечности и малодушию поддался интриге, а под конец, вследствие временной шаткости своих собственных обстоятельств, побоялся стать поборником за правое дело и трусливо отступился перед вопиющей и заведомой неправдой, С Перовским он имел по этому поводу весьма крупные разговоры.
Таким образом, я провел эти три месяца, испытав на опыте справедливость изречения пророка: «не надейтеся на князи и сыны человеческие!» — Ибо почти и во всех других Петербургских магнатах, встречавших меня прежде с проясненными лицами, видел теперь только одну холодность. Да я и не искал в них ни поддержки, ни участия. Большое утешение в это тяжелое время доставляло мне чтение Часов благоговения Цшоке, и с тех пор эта книга сделалась у меня настольною.
Некоторые из моих знакомых советовали мне просить производства общей ревизии Саратовской губернии, дабы доказать фактами несправедливость ко мне Перовского; но я был уверен, что это ни к чему не поведет. По достоверным сведениям. Перовский тогда пользовался у Государя большою милостью. А потому, в первых числах января наступившего 1846 года, я подал прошение об увольнении меня от настоящей должности и через несколько дней получил его, прослужив в должности Саратовского губернатора пять лет без трех месяцев.
Никогда я не искал и не помышлял об этой должности, но не смел не повиноваться высочайшему назначению. Как человек, я мог ошибаться, но могу сказать, что действовал во все это время по крайнему моему разумению и внушению совести, стараясь выполнять мою обязанность безукоризненно. Не было на меня ни одной жалобы, ни одного доноса, основательность коих бы оправдалась. В течение шестнадцати лет, проходя неоднократно в свободные минуты все служебные мои действия в это пятилетие, я не нахожу ни одного, за которое упрекала бы меня совесть. Я не нравился Перовскому, потому что был избран не им, а определен по рекомендации графа Киселева; меня нужно было сменить, чтобы очистить вакансию фавориту министра Кожевникову [73] ; и другой причины мне не мог объяснить сам директор канцелярии Перовского, фон-Поль, при моем увольнении.
73
Бывшему адъютанту его брата.
Перовский уже лежит в могиле. Я против его памяти не питаю лично никакого негодования. Но последствиям от моего увольнения совершившимся, готов даже отслужить за него панихиду, — за то, что он открыл мне случай переменить должность губернатора, неимоверно хлопотливую и неблагодарную, на должность спокойную и безответственную. Но не могу и теперь, положа руку на сердце, не сказать, что он обидел меня жестоко и несправедливо. Что в отношении меня он следовал внушению предубеждения и произвола, которые происходили кажется, частью и от того, что считал меня фаворитом графа Киселева, с которым был не в хороших отношениях, — par rivalit'e de metier, и что в сем случае он совершенно отстранился от беспристрастия, долженствующего руководить наперстником царским.
По многим подобным случаям и с другими, я знаю, что у него какое-либо снисхождение и внимательность к участи тех чиновников, которые ему не нравились, вовсе не входили в его расчеты; он считал их презренными червями, давить коих совсем не полагал дурным делом. Я упоминаю о всем вышесказанном только вследствие того, что теперь проявляются иногда личности, которые бы желали произвести Перовского вместе с Аракчеевым в великие люди. Истинно великие люди бывают прежде всего благодушны, а такого качества в обоих этих господах вовсе не водилось. Рабское их стремление прежде всего выслужиться, выказать себя перед Государем необыкновенными государственными умами, пламенными ревнителями дела и единственно посредством лишь строгих взысканий, мер необдуманных и преждевременных. — вот в чем заключалась вся их пресловутая деятельность. И последствия доказали, что эта их деятельность не принесла никакой пользы государству.
По получении мною увольнения, я перед отъездом зашел к графу Киселеву проститься. Он, вероятно опасаясь, чтобы я ему не намекнул о прежних его многократных обещаниях дать мне место директора одного из его департаментов во всякое время, коль скоро не пожелаю оставаться на губернаторстве, принял меня довольно холодно, поручив только по возвращении в Саратов сказать моему зятю Витте, управлявшему, как выше сказано, образцовой учебной фермою, чтобы он не ленился. Я ему хотел сказать, что если бы все его подчиненные столько и так добросовестно трудились, как Витте, то у него дела по государственным имуществам шли бы гораздо лучше, чем теперь. Но промолчал, и только пристально, внимательно посмотрел на него и, поклонившись, вышел из его кабинета. Должно быть взгляд мои затронул у него что-нибудь в душе неожиданно для него самого. Он догнал меня в передней, схватил меня за руку и сказал, что будет стираться, как бы помочь моему положению, сделает все, что зависит от него, все, что возможно, и что уже подкрепил мое письмо к князю Воронцову и своею просьбою, чтобы он поместил меня у себя. Я вновь не отвечал ему ни слова, поклонился и вышел вон.
Выехав 23 января 1846 года из Петербурга, я возвратился в Саратов 2-го февраля. Здесь я застал сына моего, вернувшегося из своей поездки на Кавказ, здорового, бодрого как всегда духом, и нашел в кругу моего семейства, в нескольких добрых приятелях, и могу сказать, почти в общем участии ко мне всего Саратова. — утешение в несправедливости людей [74] . Меня беспокоила лишь мысль о том, буду ли я иметь средства и возможность в будущем быть полезным моим детям; но вслед затем возлагал надежду на Бога, что он не оставит меня, — и эта надежда меня не обманула. Чрез месяц, по возвращении моем, я получил весьма лестное и благодушное приглашение от князя Воронцова занять при нем должность члена совета главного управления Закавказского края [75] .
74
Неловкость положения отставного губернатора, возвратившегося тотчас по увольнении в свою губернию, была для Андрея Михайловича совершенно устранена. Внимательный, почетный прием, предупредительность во всем, сопровождавшие его проезд по губернии, не только равнялись с прежними, во время его губернаторства, но даже превышали их. В Саратове уже знали, что А.М. не вернется начальником губернии, и семейству его, остававшемуся там, все, даже малознакомые люди, выказывали внимание и участие, глубоко тронувшие Елену Павловну. Мы говорим все, но конечно на всех угодить невозможно, так и здесь оказались три-четыре личности исключениями из общего числа, по давней безосновательной неприязни к А.М. и из желания заранее подделаться к новому начальству. Все сословия, вся губерния искренно жалели об утрате А. М. Фадеева и, как могли, выказывали свое сочувствие к нему. Купечество, мещане общим голосом выражали свое сожаление. Афанасий Алексеевич Столыпин, бывший губернский предводитель дворянства и великий авторитет тогда в Саратове, которого А.М. считал враждебным себе за отчисление его из предводительства, хотя А.М. был тут ровно ни при чем, — громко заявлял, что «всей губернией будут просить, чтобы Фадеева оставили в Саратове, и что наверно Государь не выпустить его». Еще в Петербурге, некоторые из Саратовских дворян и купцов, находившихся там, просили А.М. не покидать Саратова, предлагая устроить его положение в их губернии. По приезде его в Саратов, несколько из значительных дворян обратились к нему с той же просьбою, заверяя своим ручательством, что при первых дворянских выборах он будет выбран в губернские предводители; а так как для этого необходимо быть местным помещиком, то настоятельно уговаривали А.М. купить неподалеку от города продававшееся прекрасное имение в четыреста душ, на берегу Волги, — и зная недостаточность средств его, предлагали ему всю, довольно крупную сумму на покупку имения заимообразно, бессрочно, с тем, чтобы он выплачивал по мере возможности, когда и как ему угодно. А. М., тронутый этим предложением, с признательностью, но твердо отказался от него, не желая обременять себя долгами, коих никогда не имел, — даже с такими выгодными условиями. Более же всего скорбел о потере А.М. простой народ и простыми словами высказывал свое сожаление о нем в таком смысле, что «кому молиться как не вам, чтобы наш губернатор оставался; богатые всегда найдут доступ и защиту, а нам, бедным, он один защита, и не нажить нам другого такого». — При этом случае в Саратове к А. М. Фадееву выразилось тоже общее сочувствие, как и везде, где он служил.
75
Князь Воронцов писал, что ему было бы чрезвычайно приятно иметь А.М. на службе в Закавказском крае, сожалел, что почти все места сообразно его чину и должности замещаются военными, но есть теперь одно свободное, которое и предлагает ему и желает, чтобы А.М. занял его, — члена совета главного управления Закавказского края, во всем равное губернаторскому, — и закончил выражением «душевного удовольствия служить с человеком, которого так давно знает и так давно привык уважать».