Воспоминания
Шрифт:
При первоначальном присоединении Грузии к России, гражданское управление в стране было учреждено на самых односложных началах. Главное управление состояло из небольшой канцелярии главноуправляющего, губернатора, губернского правления и судебной палаты в Тифлисе; и, затем, в городах и уездах находилась местная администрация, состоявшая из комендантского управления. Много было говорено о злоупотреблениях и самовластии этого комендантского управления, но тогда оно было совершенно своевременно. Все народонаселение Закавказского края издревле привыкло к суду и решению дел скорому, беспроволочному и односложному. Зло происходило от того, что на качества людей, избираемых в звание комендантов, обращалось слишком мало внимания, и они назначались чаще всего по протекциям, по проискам и разного рода домогательствам. Все это почти так же происходило, как происходит и теперь, при уездных начальниках. Коменданты, конечно, во многих случаях имели более простора делать злоупотребления, нежели уездные начальники, но при хорошем их выборе они могли бы делать и гораздо более добра, нежели последние.
С постепенным расширением Закавказского края, с присоединением к нему Имеретии, Гурии и завоеванных провинций от Персии и Турции, расширялись и новые учреждения по гражданской части. Чиновники, к занятиям вновь учреждаемых должностей, прибывали из России во множестве — и, к сожалению, самые неблагонадежные, привлекаемые единственно разными преимуществами по службе. Они укоренили происки, подлоги, ябедничество и всевозможные злоупотребления в крае; и тем более были вредны, что прививали и распространяли эти пороки не только между туземными дворянами и разночинцами, искавшими своего существования по гражданской службе в занятиях составлением кляузных прошении и хождением по делам, но даже развивали ябедничество и между крестьянами; так что, например, в Имеретии, крестьяне, приезжая на базар для продажи своих продуктов, уделяют каждый раз часть из вырученных денег для покупки гербовой бумаги на случай надобности написать прошение.
Происшедшие в управление князя Воронцова изменения в гражданской администрации края, конечно, были не все бесполезны.
Совет Главного Управления получил более определительный круг действий. Вновь учрежденные губернии — Кутаисская, Дербентская и Эриванская — облегчили возможность не столь медленных распоряжений губернского правления, и особенно были полезны в том отношении, что послужили к возвышению и улучшению благосостояния городов: Кутаиса, Эривани и Дербента. Преобразование же управления государственными имуществами, последовавшее в 1850 году, сосредоточило это управление и дало возможность к приведению в известность некоторой части земель несомненно казенных, на коих и умножено водворение русских переселенцев, и содействовало к собранию более достоверных сведений о состоянии края. Это послужило и к ближайшим соображениям по улучшению хозяйственной части, особенно в отношении водопроводов, лесов и разных отраслей промышленности.
В конце 1856 года, с прибытием князя Александра Ивановича Барятинского в звании наместника Кавказского, он немедленно обратил внимание на устройство гражданского управления краем во всех частях. Ему Высочайше было предоставлено право делать по Главному Управлению и подведомственным ему учреждениям в крае все необходимые преобразования и изменения. На этом основании, он утвердил 21 декабря 1858 года Положение о Главном Управлении и Совете Наместника Кавказского (в рассмотрении Совета впрочем не бывшего), в виде опыта, на два года. Впоследствии этот срок был отложен по 1863-й год и, наконец последовавшим 12-го сентября 1862 года Высочайшим повелением продолжен по 1-е января 1866 г. Следовательно, дан семилетний период времени для опытов и наблюдений о удобстве или неудобстве Положений 1858 года и для замены их, по возможности, лучшими, но опыту и ближайшим соображениям.
Между тем, по вступлении в управление краем Великого Князя Михаила Николаевича, сделаны некоторые изменения в Положении, о Совете и учрежденных департаментах, по разным отраслям управления, впрочем не общие, а частные. В настоящее время, в особо учрежденном комитете, идет пересмотр и проектируется составление Положения о преобразованиях в крае всего гражданского управления, а в том числе и Совета. Что будет из всего этого, пока еще не известно. Хорошо сделано и то, что преобразование предположено вводить не так, как доселе, сверху вниз, — а снизу вверх; то-есть прежде — Положения о сельском и уездном управлениях, а потом уже выше. Но успех дела будет зависеть единственно от внимательнейшего выбора чиновников: это главнейшее. Впрочем, в отношении Совета, я остаюсь при твердом убеждении, что он для главного начальника края может быть весьма полезен, но только при двух условиях: первое, чтобы избрание членов, по крайней мере хотя наполовину, делалось с большею разборчивостью нежели доселе; и, во-вторых, чтобы существовало наблюдение за исправностью хода делопроизводства в составлении записок, справок, и проч. и проч. — для чего, само собою разумеется, и самая канцелярия должна быть составлена с более тщательным вниманием. Особенно же правитель дел должен быть не инвалид, не рутинер и не из старой школы доморощенных здешних туземных канцелярских чиновников, а из хороших правоведов, человек нестарый и трудолюбивый.
В половине мая получено известие о приезде Е. И. В. Великого Князя наместника в Петербург, одновременно с Государем Императором. Возвращение Его Высочества в край было отложено надолго, не ранее осени. Около этого времени случилось землетрясение, не слишком продолжительное, но очень ощутительное; я в это время был в Совете, и несколько сильных ударов едва не сбросили нас с кресел. Как всегда, оно сопровождалось резким подземным грохотом и гулом.
С 27-го по 30-е июня в Тифлисе происходила необычайная суматоха, конечно без важных последствий, но, тем не менее, весьма значительная и весьма замечательная; она имела последствием не только всеобщее волнение и беспокойство в городе, но даже кровопролитие, по самым официальным сведениям. Добрый и покорный, но легковерный здешний простой народ был доведен до нарушения порядка, до бесчинства и до преступлений, которых со стороны армянского населения никогда нельзя было ожидать, — но все обстоятельства так сложились, что все это действительно сделалось. Кажется, что тут необходимо действовала какая-либо подземная работа врагов порядка, враждебных к русским недовольных вольнодумцев; а тем содействовало отсутствие всякого сколько-нибудь порядочного устройства и действия полиции, бестолковые и сбивчивые распоряжения высшего начальства и, так сказать, совершенная анархия. В продолжение двух и даже частью третьего дня, все лавки и базары были закрыты, сообщения затруднялись, и многие жители провели эти дни без хлеба и жизненных, ежедневных, насущных потребностей. Излишняя деятельность распоряжений начальства продолжалась даже и в последующе время, около двух месяцев, занимаясь бесполезными сборами и передвижениями войск, что возбуждало и поддерживало тревожные опасения в жителях. Вся эта сумбурная история произошла вследствие каких-то вздорных недоразумений, обоюдных преувеличенных устрашений, не имевших никакой основательной почвы, раздутых злонамеренным подстрекательством одних и чрезмерным усердием других [125] .
125
Волнение и переполох, так внезапно и беспричинно овладевшие городом, были вызваны распространившимися ложными слухами об обложении города новыми, необычайными налогами, за все без исключения, даже, как выражались туземцы, — за окошку и за кошку. Первое движение проявилось между амкарами и необыкновенно быстро разнеслось по городу. Огромные, тысячные толпы туземцев расхаживали по улицам, собирались на Авлабарском армянском кладбище за Курой, для совещаний, сосредоточивались на площадях, шумели, кричали и грозили. Озлобление их особенно относилось к нескольким лицам, которых они считали виновниками налогов, и к ним они порывались добраться с крайним ожесточением. К одному богатому армянскому купцу и добрались. Он успел скрыться, но бунтовщики ворвались к нему в дом и в дребезги разнесли и истребили все что было в доме. В числе прочих вещей, в доме была богатая библиотека, состоявшая из старых армянских, арабских и других редких книг и рукописей, которые были изорваны в мельчайшие куски и выброшены на улицу. Вся улица, на протяжении многих десятков саженей, была буквально засыпана обрывками и лоскутками страниц из книг, как глубоким слоем снега. У нас до сих пор сбережены несколько лоскутков, поднятых из этой массы изорванной бумаги и пергамента. По слухам, произошло несколько убийств, в том числе убит один служивший в городовом общественном управлении, секретарь Башбуюков. Многие из высших властей, военных и гражданских, пробовали урезонивать, пытались унимать бунтовщиков. Но они никаких резонов не принимали и не унимались. Более других на них подействовал генерал Минквиц; на своих же, из туземцев, бунтовщики не обращали ни малейшего внимания. Генерал-губернатор, председатель Совета, исправлявший должность наместника, князь Григорий Дмитриевич Орбелиани, всячески старался по-грузински образумить, уговорить их, и ревностно взывал к ним: «Не верьте обманщикам, не верьте злоумышленникам, а верьте мне! Я никогда не обманывал вас. Вы знаете, кто я! Знаете весь род мой, знаете и деда, и отца, знаете и меня!» — на это из толпы отвечали ему: «Как же, как же! Знаем хорошо весь род твой!» — И затем следовали весьма нелестные отзывы на счет всего рода, деда, отца и самого князя. Расходившаяся толпа угомонилась только на четвертый день, при появлении войск, вызванных из соседних штаб-квартир.
Июньские жары были довольно сносны, но, усилившись потом, заставили нас к июлю переехать в Белый Ключ, где мы прожили до 1-го сентября. За исключением нескольких первых дней легкого нездоровья, я чувствовал себя почти хороню в физическом отношении, и пребывание наше там прошло бы тихо и мирно, если бы спокойствие его не нарушилось большим огорчением для меня, при разлуке с моими внуками, Борисом и Сергеем; отец и мать повезли их в Одессу, для приготовления к поступлению в университет. Это было необходимо, но, тем не менее, очень горестно для меня и моих дорогих мальчиков. Грустное утро расставания сильно расстроило меня, как бы предчувствием, что более не увижу их; тяжелое впечатление, в соединении с скверной погодой, тяготело надо мною весь день. Но делать было нечего! Рано или поздно, а со всеми любезными нашему сердцу приходная расставаться. Однако на этот раз, по милости Божией, опасения мои не сбылись, — мне дано было еще видеть их. Вскоре затем я был обрадован возвращением сына моего из его путешествия за границу. Приезд его, здорового, освежившегося приятной, занимательной поездкой по Европе, разом оживил наш маленький семейный кружок. В конце августа холодная, дождливая погода ускорила наше переселение в город, где мы застали еще очень ощутительную жару.
В течение последних двух месяцев в Тифлисе от времени до времени предпринимались маленькие попытки к возобновлению прежних беспорядков, и хотя их тушили в самом начале, но расположение к смуте не унималось вполне и заставляло опасаться новых беспокойств. Между тем, по поводу июльских треволнений, возникла деятельная газетная полемика, особенно в Петербургских и Московских газетах, усердно старавшихся разбирать и объяснять главнейшие мотивы порождения этих смут. В сентябре появилась в Московских Ведомостях особенно энергичная статья Каткова, довольно верно изображавшая причины и поводы к этому глупому и вместе с тем безобразному событию. Статья возбудила множество говоров, толков, препираний и сильно раздразнила страсти некоторых пристрастных личностей. Между прочим в ней выражалось, отчасти справедливо, влияние и отдаленных причин, главнейше недостаток внимания высшего начальства к поддержанию достоинства России, вредных от того последствий, и обвинение в особенности направлялось на покойного наместника князя Воронцова, будто бы возбудившего излишнюю самонадеянность туземцев и пренебрежение ко всему русскому. Последовало несколько возражений на эту статью, более бранных и резких нежели правдивых; из них только одно, М. П. Щербинина, было написано порядочно и имело некоторое значение. Прочие же, напечатанные большею частью в местной газете «Кавказ» (одно — Кипиани), были пусты по содержанию и неверности доводов.
В том же месяце возвратилась из Одессы дочь моя Екатерина с мужем и старшим сыном Александром, о разлуке с которым я так горевал за четыре года пред этим. Он отлично окончил учение в Московском Николаевском военном училище, выпущен в гвардию, но, чтобы быть поближе к нам, перешел на службу на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк, и вот явился ко мне уже поручиком. Прибытие их значительно пополнило мою разрозненную семью, но грусть при воспоминании о разлуке с внуками Борисом и Сергеем почти ежедневно возобновлялась у меня.
Прошло уже более 20-ти лет, как я освободился от Саратовского губернаторства, а все еще от времени до времени отдаются отголоски этой, в памяти моей, отвратительной должности. Не проходило в эти 20 лет почти ни одного года, чтобы я не получал из Саратова какого-либо запроса по предмету каких-либо канцелярских упущений, случившихся якобы во время моего управления, и, самое любопытное, — упущений, происшедших даже до меня, совершившихся 35–40 лет тому назад, при губернаторах, бывших до меня, и о коих тогдашние губернаторы и знать никак не могли. После каждого моего ответа, кляузный или тупоумный запрос безгласно умолкал, а спустя год, два, снова повторялся в новой форме, не менее бессмысленной.
1-го ноября последовал приезд в Тифлис Великого Князя Михаила Николаевича, в пятом часу вечера, тихо, без всяких шумных демонстраций и встреч. На другой день я в полном мундире был на представлении во дворце, и принят так же милостиво, как всегда; а 8-го, в день Архистратига Михаила, присутствовал на молебствии, и затем обедал у Великого Князя.
Так даровал мне Господь прожить в мире сем и 1865-й год. Я провел его и достиг 76 лет довольно сносно, даже и к-отношении состояния моего здоровья как бы с некоторым облегчением сравнительно с прежним. Нравственные огорчения и заботы были, но человек, проживший до старости, ранее или позднее должен познать, что полное душевное спокойствие не есть удел мира сего. Слава Богу и за то, что все мои остались живы и здоровы.