Чтение онлайн

Одна страдная неделя сменяла другую. Давно уже оставлен Пантикапей, подавлено сопротивление крестьянской хоры, а отряды бывших рабов с невероятным упорством продолжают отражать непрерывные удары врагов. Гликерия видела самоотверженность тех людей, которых всегда презирала, и не могла не изумляться их мужеству. Они защищали последний кусок земли к северу от столицы, не щадили ни сил, ни своей жизни, зная, что, потеряв этот последний оплот своей свободы, они потеряют все.

– Что ты, что ты, государыня, – шепчет Евтаксия, – зачем так терзаешься! Ведь царь жив, врага опять отразили! Бунак был там и говорит, что трупов навалили вражеских – горы! А Атамаз твердит – мы победим!

– Победим? – приподняла голову царица. – Нет, Евтаксия, все кончено!

– О государыня, еще не все кончено! Придут на помощь скифы, и мы будем спасены! Ведь в Неаполе – Лайонак!

Гликерия посмотрела в лицо Евтаксии и рассмеялась с горечью:

– Нам уже никто не поможет!

– Я так думаю, – тихо сказал Бунак, подойдя, – что тебе и царю Савмаку надо бежать морем. Ведь корабли еще ждут у берега там, на севере. Вы пересечете Меотиду и высадитесь на агарском берегу. Не впервой боспорским царям спасаться у агарского племени.

– Да? – с надеждой в голосе спросила Гликерия. – Но как еще решит Савмак!

Во дворе послышались голоса. Гликерия и слуги кинулись к окнам, распахивая их, так как бычьи пузыри еле пропускали свет. На крыльцо взошел Савмак, беседуя на ходу с Атамазом. Оба ничем не отличались от остальных воинов, были покрыты грязью и выглядели какими-то растерзанными, словно помятыми чем-то тяжелым.

Они шумно вошли, сбросили пояса с длинными мечами, сняли изрубленные шлемы. Бунак подал таз воды, царь умылся, утерся полотенцем, оставляя на нем серые пятна. Его лицо стало узким, обтянулось, шея казалась как бы раздутой синими жилами. Ни в глазах, ни в разрезе рта уже не было и в помине той мягкости, которую так любила Гликерия. Теперь в чертах лица его она увидела ту пронизывающую остроту, которая сразу напомнила ей коршуна, бросающегося на добычу. Казалось, что в глазах его вспыхивали искры пожаров. Он не улыбался и, по-видимому, был полон заботами, напряжен и распален до отказа.

Бунак торопливо расставлял на столе кружки с ключевой водой, лепешки и сухой овечий сыр. Потом торжественно достал амфору вина и подмигнул Атамазу. Это была последняя амфора, случайно найденная в подвалах имения.

– Надо тебе, Гликерия, уехать! Становится опасно! Переждешь войну в более спокойном месте, – отрывисто и резко бросил царь, беря в руки кувшин с водой.

Он пил жадно и долго.

– Я думаю, – тоном увещевания заметил Атамаз, – что и тебе с царицей надо отплыть морем. А мы прикроем твое отступление.

– Да, да, – подтвердил поспешно Бунак, переглядываясь с Атамазом.

– О возлюбленный мой муж, повелитель мой, – в отчаянии протянула руки Гликерия, – покинем эту землю, оставим ее врагам! Но мы все – ты, Атамаз, Бунак и лучшие люди – спасемся, пока не поздно! Может, мы еще догоним наше счастье.

– Нет! – с той же резкостью возразил Савмак. – Здесь моя родина, мой народ! Как я брошу землю отцов, как покину сражающихся братьев? Они умирают как герои, они смотрят на меня и идут на смерть! У меня не хватит сил оставить их!.. Нет, друзья мои, я, возможно, плохой царь, еще худший воевода, но я не предатель! Да и смогу ли я быть счастливым в другом городе? Кто поручится, что нас не выдадут Митридату те же агары? Всюду найдет нас длинная рука понтийского царя, ведь все города вокруг моря подчинились ему! А агары, роксоланы или скифы станут ли ссориться с ним ради беглого рабского вожака? Думаю, что нет!

Он обвел всех своими острыми зеленоватыми глазами и добавил:

– А кроме того, я замечаю, что силы врага слабнут. Если мы продержимся еще несколько недель – мы победим!.. А вот Гликерию следует отправить. Ей тяжело здесь.

Гликерия сквозь слезы взглянула на Атамаза и Бунака, превозмогла себя и, подойдя к Савмаку, порывисто обняла его всклокоченную голову.

– Нет! – решительно ответила она. – Нет, Савмак! Без тебя я никуда не поеду! Если победим – наше счастье, а погибнем – так вместе! Видно, от судьбы не уйдешь. Я буду сражаться с тобой рядом до конца!

Савмак положил на стол кусок сыру, отодвинул хлеб и поднял глаза на жену. Неожиданная теплота разлилась по его лицу, глаза стали влажными. Глубоко вздохнув, он прижался небритой щекой к ней и без слов пожал ее руку.

Гликерия почувствовала, как ее охватывает внезапная слабость. Она опустилась на скамью, прошептав:

– Никто и ничто не разлучит нас! Твоя судьба, Савмак, стала моей судьбой!..

Она откинула голову, словно в забытьи. Теперь стало видно, как она осунулась и подурнела. Шея исхудала, на лице застыли скорбные складки, отражающие мучительное душевное усилие. Чувство обреченности, покорности неизбежному, отраженное в ее глазах, свидетельствовало о непосильной тяжести ударов, нанесенных ей судьбою. Она чувствовала себя бесконечно более слабой, чем Савмак, но его уверенность и стойкость придали ей силы если не противостоять лавине событий, готовых поглотить все, то принять решение оставаться рядом с любимый до неизбежного конца. Там, за пределами их отношений, среди повстанцев или в стране врагов, уже не было никого и ничего, что могло бы стать ее опорой. Вокруг расстилалась сожженная, мертвая степь. Прошлое представлялось страшно далеким, воспоминание о нем рождало тупую боль. Все, что она считала когда-то нерушимым, прекрасным и вечным, оказалось красивой, но непрочной декорацией. Ураган восстания разметал эту декорацию, обнажив нелепую и страшную правду жизни. Старый мир, в котором она родилась и выросла, оттолкнул, оскорбил ее, растоптал ее девичью честь и сломил ее староэллинскую гордость. Она теперь ненавидела его. Круговорот неслыханных событий и новых людей вознес ее высоко, но она не верила в него, да и не могла его понять… Что осталось у нее?.. Только он один, удивительный и любимый, простой и желанный Савмак, с которым она впервые узнала счастье!

– Кто хочет хорошо драться, – послышался негромкий голос Бунака, – тот должен много есть! Ешьте, друзья, а то вы ослабнете.

– Что верно, то верно! – весело отозвался Атамаз, садясь за стол. – Давай, Бунак, что тут я могу съесть, не обижая других?

– Садитесь все за стол, – сказал царь, – посидим минуту, как когда-то…

Несмотря на мужество предводителей и беззаветную храбрость бывших рабов, враги сумели обойти их со стороны моря, а затем вклиниться между двумя половинами их войска, так что Атамаз со своими отрядами оказался отрезанным от Железного холма. Это тоже составляло часть плана Диофанта.

Атамаз собрал самых сильных бойцов и лез из кожи, стремясь прорваться обратно к Железному холму, штурм которого продолжался день и ночь, сутки за сутками.

– Братья! – призывал он сиплым голосом. – Надо выручать царя нашего! Соединимся с ним и будем вместе пробиваться в степи!

Но железная пехота врага оказалась стеной, о которую разбились все усилия повстанцев. Измотанные и поредевшие отряды Диофант пополнял городскими гоплитами, ужасаясь потерям своих войск и неослабевающему, бешеному сопротивлению рабов. Он понимал, что сейчас, как это было и в войне с Палаком, решается судьба всех завоеваний Митридата в Северном Причерноморье, решается и его личная судьба. Понтийский полководец твердо решил в случае поражения умереть на поле боя. Силы его войска убывали, ярость рабов росла. Если бы сейчас повстанцы получили поддержку, они смогли бы вернуть все потерянное.

Были спешно сняты с кораблей тяжелые камнеметы и поставлены против крепости на Железном холме. Они били в стены укрепления огромными камнями, метали горящие амфоры с земляным маслом. Повстанцев разили стрелами из гастрафетов, забрасывали свинцовыми шарами из пращей. Пламя пожара охватило все надворные постройки. Казалось, что башни последнего убежища рабского царя плавают в огненных облаках. Красные языки пламени лизали каменные стены.

Диофант с обгорелой бородой, уже неоднократно раненный, но еще полный энергии, появился среди херсонесцев, таранивших главные ворота крепости. Он привел с собою более двухсот черных от грязи и копоти солдат, в которых никто не признал бы воинов гордой армии Митридата.

Херсонесцы окружили стратега. Среди них выделялся своим высоким ростом бывший раб Олкабант, рядом виднелись молодые, но истомленные лица Гекатея, Ираниха и других недавних эфебов, теперь зрелых мужей.

– Херсонесцы! – загремел хриплым, чужим голосом Диофант. – Говорю вам – сейчас или никогда! Сломим шею бешеным рабам, отрубим голову дракону смуты! Все на штурм, не щадить никого, в плен не брать! Добудьте лишь одного человека живым – царя рабского Савмака! Награда будет великая!

Появились дандарии с Олтаком.