Чтение онлайн

– Пускай! – ответил узник, откусывая хлеб. – А нужники чистить не буду! Не раб я!

Когда с него сняли цепи, он понял, что приближается расплата. Однако мысль о мучениях и смерти не испугала его, но ожесточила, вызвала к жизни того беса упрямства, который сидел в нем. Он предстал перед Арготом и Фалдарном, стиснув зубы, готовый принять жестокую пытку.

– Ты – Савмак? – спросил его бледный мужчина, держась одной рукой за грудь – Тот самый, что когда-то всех обогнал у священного дуба? Трудно поверить. Настоящий воин… А почему ты нарушил закон повиновения?

– Повиновение и внимание – закон! – поднял Савмак глаза. – Воин должен идти на смерть, если прикажут. И я пойду… А нужники фракийские чистить не буду! Хоть убейте меня, не буду! Хочу на войну!

– Так! – Аргот украдкой взглянул на Фалдарна.

Тот посмотрел на парня со скрытым одобрением. Савмак держался смело.

– А рубаха где твоя?

– Сняли… Видно, для того, чтобы не порвать и не запачкать ее, когда меня бить будут.

– Смелая душа у тебя. Фалдарн сумел воспитать из тебя воина. А вот уборщик из тебя, как видно, не вышел.

– Я убирал улицы, то другое дело. А вот нужники…

– Ясно, слышал тебя… Так вот, Савмак, нужники чистить тебя больше не заставят. Но если еще раз проявишь неповиновение – тебя и друзей твоих колесую! Боги слышат!

Аргот хотел сказать это громко и внушительно, но закашлялся и опять схватился рукой за бок.

– Выпустить его из темницы, выдать новую рубаху!.. Иди!..

Когда Савмак вышел, ребята обступили его. Все спрашивали, что теперь будет и почему его выпустили во двор.

– Вышел потому, что господин простил нас. Пустите меня к колодцу, душа горит, пить хочется.

Он направился к колодцу в сопровождении оживленной гурьбы воспитанников. В окошко смотрели Аргот и сотник. Первый говорил в раздумье:

– Ты хороший воспитатель, Фалдарн, сумел вырастить таких воинов. А этот Савмак изумил меня. Вот что, оказывается, можно сделать с человеком. Из оборвыша и дикаря – такой Геракл!

– Велика твоя мудрость и беспредельна твоя милость, стратег!.. А не похлестать ли мне немного всех их для острастки?

– Не надо. То, что они ненавидят фракийцев, хорошо! Наемники многочисленны и требовательны. Мы должны иметь противовес им. Понял?

– Понял, стратег.

– Мы увеличим школу и создадим фалангу таких воинов, которые были бы преданы царю и всегда готовы выступить против кого бы то ни было. Даже против наемников, если те вздумают что-либо предпринять. А Савмаку не забудь выдать рубаху.

– Сейчас будет выполнено, о мудрый.

Лучи солнца проникали в окна царских покоев и веселыми пятнами ползли по зеленой скатерти, расшитой золотом. Они упирались в желтую гладь пергамента, на котором узкая юношеская рука выводила довольно неуклюжие буквы, переписывая строфу из «Илиады» Гомера.

Камасария не спеша поставила рядом с пергаментом кубок и, приняв из рук придворного врача Эвмена рушник, вытерла им морщинистые губы.

– Весьма омерзителен на вкус твой териак, Эвмен, – прищурилась она, – лучше бы я выпила чистого вина, не смешивая его с этим зельем.

– О государыня! Великий царь Селевк, которого лечил врач Эрасистрат, всегда пил это снадобье и очень хвалил его. Я же последователь Эрасистрата из Иулиды. Есть еще териак царя Митридата, но тот слишком крепок. В его состав входит шестьдесят веществ.

– Ну хорошо, – вздохнула царица-мать, – иди. Да пришли мне к ночи того натирания, что давал вчера, может, я усну…

Худой и сутулый Эвмен, одетый в черный хитон и остроконечную шапочку, из-под которой свисали намасленные и расчесанные волосы, весь пропитался запахом своих специй. За короткое время пребывания его около царицы удушливый аромат аптеки проник во все углы ее покоя. Эвмен, прибывший из-за моря, ибо где-то в Милете был бродячим лекарем-периодевтом, выдавал себя за последователя Эрасистрата Косского, когда-то придворного врача царя Селевка Сирийского.

Получив разрешение выйти, он поклонился и, держа в руках оплетенную бутыль с териаком, направился к двери. Но, едва подняв ногу, чтобы перешагнуть через порог, замер на миг и отпрянул назад в явном испуге.

Камасария заметила это и усмехнулась.

Эвмен не переносил взгляда телохранителя Агафирса, что стоял возле дверей царицыных палат с обнаженным мечом, отточенным, как бритва. Агафирс при высоком росте был крепко сложен. Черные прямые волосы, что падали прядями на смуглые щеки, расписанные татуировкой, хищный нос с раздувающимися ноздрями и пристальный взгляд демонических глаз придавали ему вид ожившей статуи свирепого восточного бога, имя которому Молох. Впечатлительный врач испытывал ужас, попадая на глаза страшному привратнику, мгновенно цепенел, не будучи в силах сделать хотя бы один шаг.

Он слышал жуткие рассказы о том, что царица велит поить стража молоком кобылиц, смешанным с теплой кровью. Чьей кровью? Этого никто не мог сказать. Сам страж ни с кем не говорил, не смеялся, выражение его страшного разрисованного лица никогда не менялось. Дворцовые слуги якобы подслушали, как он разговаривает со своим оружием и оно ему отвечает. Меч он называл братом смерти, лук и тетиву – мужем и женой, а стрелы – их детьми.

Шепотом передавали, что Камасария, боясь, как бы ее телохранитель не разленился и не потерял свирепости, велит ему рубить головы преступникам. А иногда и устраивала бои наподобие гладиаторской потехи. Преступника, обычно раба, выводили на площадку закрытого двора и давали ему в руки копье. Он мог защищаться. Потом раскрывалась потайная дверь, и оттуда выбегал, вращая глазами и размахивая мечом, Агафирс, одетый в барсову шкуру. Он нападал на обреченного и после короткого боя рассекал его, как тушу дикого козла. Камасария смотрела в окошечко и после награждала победителя.

Все сторонились Агафирса и считали его демоном. Камасария была довольна тем, что может не сомневаться в своей безопасности, охраняемая таким преданным рабом.

Заметив испуг лекаря, царица сделала знак рукой. Аргот подошел к врачу и, поддерживая его за локоть, вывел из покоя. Вернувшись, занял свое место. Камасария внимательно следила за работой царевича и недовольно заметила:

– Это плохо, мой дорогой внук и будущий царь Боспора, что ты, прекрасно владея конем и оружием, довольно слабо держишь в руках перо. Заметь, что упражнение тела укрепляет мышцы, дает нам физическую силу, а упражнение ума делает нас во много раз сильнейшими. Ибо человек господствует в природе не потому, что он сильнее всех зверей, но лишь благодаря своему уму. Упражняй свой ум, Перисад. Изучай логику, учись письму, вникай в мысли таких мудрецов, как Аристотель, что воспитал Александра, читай книги Гомера и Гесиода, упорядочивших наши представления о богах. Гесиод же учит нас понимать хозяйство и возделывание хлебов. Изучай также и все… – она подавила зевок, – все прочие науки…

Перисад неоднократно слышал все это, и ему были скучны эти поучения.

– Если бы мой дядька, воспитатель Зенон, был бы тем Зеноном, что основал учение стоиков, я бы тоже учился у него, как Александр у Аристотеля.

Аргот сощурил глаза и рассмеялся беззвучным смехом. Он взглянул на Зенона. Тот давно уже стоял поодаль и потел, такой же молчаливый и малозаметный, как фигуры сказочных одноглазых и змееногих людей, изображенные на стенах дворца.

Зенон пожал смущенно плечами и, сморщив сизый нос, заметил брюзгливо: