Чтение онлайн

Бахрам хорошо знал этого приветливого человека с большими добрыми глазами, с тонкими, закрученными кверху усиками, который всегда первый раскланивался со своими знакомыми на улице и на базаре. А их у него был — весь город! Однажды Бахрам даже пригласил этого доктора к своей больной матери.

Никто и не подозревал, что этот скромный, тихий врач с грустным, озабоченным лицом — активный революционер.

Бахрам часто думал о докторе Ордухане. Ему было досадно, что он не познакомился с ним ближе при жизни, не узнал его мыслей и убеждений.

"Был бы доктор Ордухан в нашей организации, — часто говорил он товарищам, — мы берегли бы его как зеницу ока, и никакая сила не смогла бы вырвать его из наших рядов".

Большевики-подпольщики Закатал знали, что Ордухан и его тифлисские друзья действовали в одиночку, неосторожно, рискованно. Потому-то они так скоро и попали в лапы царской охранки.

Вопрос Лалезар-ханум отвлек Бахрама от мыслей о днях прошлых.

— Итак, что же вы собирались мне сказать? Прошу вас…

Бахрам провел рукой по столу, покрытому бархатной скатертью с длинными кистями. Он знал, что перед ним самая образованная женщина в городе, поэтому, готовясь произнести первую фразу, несколько раз повторил ее в уме.

— Лалезар-ханум, — начал Бахрам, не поднимая головы, — вам, конечно, известно, что большинство рабочих табачной фабрики Гаджи Хейри — люди неграмотные. У нас же есть для них кое-какие книги, листовки. Однако все они на русском языке, которого рабочие не знают…

— Но ведь вы не работаете на фабрике Гаджи Хейри, — прервала Лалезар-ханум гостя.

— Верно. Я — кузнец, стучу молотком в своей кузнице. Но у Гаджи Хейри работают мои товарищи. О них-то я и забочусь. Сам я более или менее владею русским языком. Подучился, когда был в Баку. Так вот. Мы хотим попросить вас перевести на азербайджанский язык с русского то, что написано в этих книгах и листовках. Нам надо донести до рабочих смысл этой литературы. Кроме вас, мы не можем ни на кого положиться. Городским чиновникам доверять нельзя. Они — народ ненадежный… Вы меня поняли, Лалезар-ханум?

Лалезар-ханум хорошо поняла, что молодой кузнец предлагает ей взяться за дело, которое не может быть доверено каждому и должно "соблюдаться в тайне". Она насторожилась. Все это показалось учительнице очень подозрительным: почти незнакомый человек является ночью в ее дом и делает весьма странное предложение.

"Может быть, пристав опять взялся за меня? — промелькнуло у нее в голове. — Решил испытать? Идет на провокацию?.. Но, с другой стороны, если я не ошибаюсь, передо мной тот самый кузнец Бахрам, брат которого Улухан не раз сидел в бакинской тюрьме за революционную деятельность. — Она напрягла память, стараясь вспомнить, что ей рассказывал муж о рабочем бакинских нефтепромыслов Улухане. — Нет, пристав не рискнул бы вербовать брата революционера. Такой человек вряд ли станет провокатором".

Честное лицо собеседника, его скромная манера держаться вроде бы подтверждали эту мысль Лалезар. Однако она решила быть с гостем исключительно осторожной.

— Как я поняла, вы предлагаете мне переводить на азербайджанский язык запрещенную литературу? Нет, молодой человек, вы затеяли опасную игру. Я не хочу принимать в ней участие. Я не согласна.

Бахрам помрачнел. Он не ожидал такого ответа от вдовы Ордухана.

Яркий свет керосиновой лампы, подвешенной к потолку, падал учительнице на лицо. Под глазами у нее залегли синеватые тени, отчего сами глаза казались еще больше и печальнее.

Бахрам заметил, что ноздри у его собеседницы нервно раздуваются, а губы чуть подрагивают. Он понял: женщина волнуется.

"Может быть, я переборщил, — подумал он. — Нельзя было так сразу… Кажется, я испугал ее".

— Уверяю вас, в наших брошюрах нет ничего страшного, — попытался Бахрам исправить положение. — Вы сами увидите. То, о чем там говорится, и вы, и все мы слышим и читаем ежедневно.

Лалезар-ханум грустно улыбнулась.

— Хорошо, будем говорить откровенно, — сказала она, сама удивляясь своей решительности. — Я боюсь не за себя. Не думайте, что мне дорога моя жизнь. Я боюсь за тех, кто может навлечь на себя беду, общаясь с женщиной, муж которой умер в политической ссылке. Лично мне, вы понимаете, нечего терять. Но я не хочу подводить вас. Уверена, пристав Кукиев ни на минуту не выпускает меня из поля зрения.

Глаза у Бахрама весело заискрились.

— За нас не бойтесь, Лалезар-ханум! Нам тоже, как говорится, нечего терять, кроме своих цепей. Что может быть хуже нашего теперешнего положения? С крестьян дерут три шкуры, рабочий с утра до вечера гнет спину и все же не может заработать семье на хлеб. Так чего же нам бояться? Конечно, работать надо умело, осторожно. Так, как учит наша партия. Если мы из-за легкомыслия будем терять одного борца за другим, кто же тогда завершит начатое нами дело? Бесстрашие, но в то же время осторожность! Вот наш девиз.

В этот момент крошечная дверца старинных часов, висящих на стене, распахнулась и маленькая деревянная птичка прокуковала десять раз. Наджиба удивленно обернулась и, увидев кукушку, восторженно захлопала в ладоши.

Бахрам взглянул на племянницу.

— Успокойся.

Лалезар-ханум продолжала сидеть в задумчивой позе. Ни бой часов, ни шумный восторг девочки не помешали ходу ее мыслей.

Она никак не могла принять окончательного решения. С одной стороны, учительница немного опасалась этого ночного гостя, хотя какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что он безупречно честен. С другой стороны, она действительно была уверена, что может навлечь беду на тех, кто обращается к ней за помощью. Всматриваясь в волевое лицо своего собеседника, она неожиданно с тайной гордостью подумала: "Нет, никакая сила не заставит этого молодого парня свернуть с избранного им пути. Кто знает, может быть, он в один прекрасный день пойдет в Сибирь той же дорогой, по которой погнали моего Ордухана! Звон кандалов… Серые арестантские рубища… Бесконечный, унылый, оледеневший на морозе тракт… Вот его завтрашний удел! А он, не страшась всего этого, готов хоть сегодня кинуться в огонь!"

Бахрам по-своему истолковал молчание хозяйки.

"Ясно, боится", — решил он и тяжело поднялся с места.

— С вашего позволения, мы пойдем. Всего хорошего, учительница. Простите за беспокойство. Спокойной ночи.

Он взял племянницу за руку и направился к двери.

— Стойте! — раздалось вдруг в эту минуту за его спиной.

Рука Бахрама уже лежала на ручке двери. Он обернулся.

— Слушаю вас.

Лалезар-ханум стояла у стола, красивая, строгая, спокойная.

— Почему же вы не оставляете мне свои бумаги? Те, что надо переводить?

Наступила пауза.

Несколько секунд Бахрам колебался, но спокойная решимость, прозвучавшая в голосе женщины, взяла верх над его сомнениями.

Он кивнул головой Наджибе. Та быстро расстегнула ворот шерстяной кофты, надетой поверх пестрого ситцевого платья, вынула из-за пазухи небольшую пачку бумаг, перевязанную шпагатом, и протянула дяде.

Бахрам положил листовки и брошюры на бархатную скатерть и вернулся к двери.