Чтение онлайн

Что сказано — то сказано.

Бредун тоже посмотрел на нож.

— За него я скажу, — прошептал Бредун. — Не мастак я такое говорить, но попробую.

Бредун протянул руку, ладонь его зависла над лезвием — и лезвие на миг просветлело, показалась на нем строка, дорожка неведомых знаков, похожих на птичьи следы на песке; показалась — и исчезла.

Бредун гортанно вскрикнул — раз, другой, будто пробуя голос, и Инга с удивлением заметила, что голос его резко изменился. Низкий стал голос, глухой, рокочущий; будто и не Бредуна, а кого-то другого, только что вошедшего…

Кого?..

Бредун замолчал. Пальцы его, лежащие на столе, нервно подергивались, отбивая некий ритм — рваный и совершенно не соответствующий ритму сказанного.

— А дальше? — тихо спросила Инга, не отрывая взгляда от вздрагивающих пальцев Бредуна.

— Дальше…

Голос рассказчика снова изменился. Он стал выше, протяжнее, и временами Бредун словно подвывал, вибрируя рокочущим «р» и удлиняя гласные звуки.

Йорис напрягся и лицо его напомнило древний барельеф языческих храмов…

Бредун замолчал, болезненно морщась.

Инга хотела что-то спросить, но он жестом остановил ее, будто почувствовав сам момент зарождения вопроса.

— Черч, — сказал Бредун, — объясни этой женщине, кто такие Неприкаянные…

Черчек объяснил.

Как мог.

Или как хотел.

— Неприкаянные, — буркнул он, — это Неприкаянные. Вроде этого… Они ходят, куда хотят. А если задерживаются дольше, чем надо — то вокруг них начинаются неприятности. У них и у нас. Потом они уходят — в смысле Неприкаянные уходят — а неприятности остаются. И мы остаемся. Кто — живой, а в основном — дохлые… И расхлебываем всю эту кашу. Потому что они уходят, а возвращаются лишь тогда, когда уже поздно, и закипает новая каша. Поняла?

Инга задумчиво смотрела на усталого Бредуна.

— Тебя когда-нибудь жалели, Бредун? — спросила она, помолчав.

— Спасибо, — невпопад ответил Бредун.

Он тоже помолчал, попытался вновь заговорить, закашлялся — и долго пил из услужливо подсунутого Черчеком кувшина с пивом, морщась и дергая кадыком.

Наконец Бредун поставил кувшин на стол и отдышался.

— Страшно, — тихо и хрипло произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне, Бредуну, Неприкаянному, Пыли Восьми Дорог, кого Смерть упрямо обходит девятой дорогой — мне страшно. Потому что сейчас я сделаю то, что не делалось еще никогда.

Я соберу Неприкаянных. Всех — не обещаю, да и никто вам этого не пообещает, но до кого дотянусь — тех соберу.

Я не знаю, чем это грозит.

Но если я не сделаю этого — будет еще хуже.

Это я знаю наверняка.

…Утром Инга, выйдя во двор, никого там не нашла. После недолгих поисков, обойдя флигель кругом, она обнаружила с тыльной стороны дома — куда до сих пор ни разу не заходила — невысокий холмик с торчащим из него самодельным крестом. А вокруг этого странного захоронения стояли Иоганна, тихий и умытый Йорис, и чуть подвыпивший Черчек с лопатой в руках.

— Чего это вы? — севшим спросонья голосом осведомилась Инга, еще не сообразив, что лучше было бы промолчать или вовсе не приходить сюда.

— Жена моя здесь, — веско ответил Черчек, зачем-то ткнув пальцем наискосок в небо, а не в могилу. — Выкапывать будем. Эх, Вила, Вила…

На вопрос: «Зачем?» старик пробурчал что-то неразборчивое, вроде: «Чую, тело ей сейчас нужно». Инга решила удовлетвориться этим своеобразным ответом. Поняла — надо. И встала рядом с Йорисом, рука которого зажила подозрительно быстро — за одну ночь.

В этой выздоровевшей руке Йорис держал топор весьма зловещего вида.

Хозяин хутора с неуловимой досадой выдернул из уже слегка просевшего холмика неумелый деревянный крест — то ли сам крест раздражал его, то ли необходимость крест выдергивать — и отбросил его в сторону, а Йорис тут же принялся рубить символ распятия на дрова.

— Крест-то ему чем не понравился? — шепнула Инга пригорюнившейся Иоганне.

Та не ответила.

Йорис тем временем успел покончить с крестом и начал таскать сушняк — Инга так и не выяснила, где он умудрялся брать эти сучья и ветки — и, пока лопата Черчека тупо вгрызалась в могильный холм, натаскал его целую гору.

Сначала Инга недоумевала, но потом до нее дошло.

Костер. Погребальный костер.

Минут через пятнадцать-двадцать из-под свежеразрытой земли показался край какой-то ткани — земля уравнивает полотно и дерюгу, превращая ткань во что-то среднее, трудноопределимое. Тут Инге отчетливо представилось синюшное, полуразложившееся лицо, слюнявые желтые клыки и горящие, еще живые, по-мертвому живые глаза — и она поспешно отвернулась. «Как бы Иоганна не разродилась раньше времени, со страху-то», — мелькнуло у Инги в голове, мелькнуло и исчезло. Не чувствовалось здесь страха. Совсем.

Иоганна запела-запричитала по ушедшей, Черчек с Йорисом молча подняли то, что скрывал в себе могильный холм — Инга так и не стала смотреть, как ЭТО выглядит — и бережно опустили тело на приготовленное ложе из мертвого дерева. Там же, в этой горе веток, скрывались и останки самодельного креста.

— Лицом вверх клади, — буркнул старый Черчек. — Давай, давай, Серый, не мнись…

— Не по обычаю, Черч, — заикнулся было Йорис, но старик лишь негромко и страшно зарычал в ответ, и Йорис мгновенно умолк.